Страница 30 из 96
Но капитана не покидало ощущение, что все это лишь отсрочка чего-то непоправимого, к чему медленно, но неотвратимо двигался пароход.
…Вот такое же чувство было в августе сорок первого, когда его подобрала шлюпка с «Ориона». Тогда он точно знал, что спасение из холодных волн Балтики лишь отсрочка на несколько часов, до рассвета следующего дня. Он давно не вспоминал те страшные дни: исход флота из Таллина в Ленинград. Десятки судов, больших и малых. Палубы и трюмы, забитые эвакуированными. Предательски ясное, без единого облачка небо и так медленно спускавшийся в море диск солнца! Вот тогда начался первый налет фашистских самолетов — воющая карусель над беззащитными судами. Свист бомб. Грохот взрыва и страшный толчок, швырнувший с мостика. Когда вынырнул, его «Дубровский» горел.
Давно он не вспоминал август сорок первого…
Рябов не захотел тогда встречаться с капитаном спасшего его транспорта. Он всю ночь бродил по палубе среди сотен обреченных людей. Поразительно, но многие спали. С заходом солнца фашистские самолеты ушли. И люди решили, что теперь они проскочат к Ленинграду, под защиту зенитных батарей. Но Рябов знал скорость каравана и расстояние до этих батарей. Знал: с рассветом снова начнется карусель.
Он бродил по палубе. И чего только не было там! Ворох книг — возможно, самое лучшее, ценное из чьей-то библиотеки. Детские игрушки, чемоданы, тюки. Споткнулся о велосипед. Еще не отдавая себе отчета, что делает, нагнулся, снял резину с колес. Какой-то паренек вцепился в рукав: «Не трогайте, это мой!» — «Знаю, что твой, снимай куртку», — сказал ему. Увидев капитанские нашивки на мокром кителе Рябова, паренек присмирел, покорно снял курточку. Лишь тогда Рябову окончательно стало ясно, что нужно предпринять. Сперва заставил паренька закрепить камеру тесемками от ботинок под мышками, затем надул ее. Потом то же самое проделал сам и сверху надел китель. Велосипедная камера, конечно, не спасательный круг, но все же дополнительную плавучесть даст.
Отсрочка кончилась с восходом солнца. В тот день Рябов еще дважды оказывался в воде. И велосипедная камера — интуитивно придуманный спасательный круг — спасла Николая Федоровича, а может быть, и того неизвестного паренька. Она помогала держаться на воде, и Рябов мог тащить за волосы, рукава к обломкам досок, к шлюпкам кого-то… сколько-то людей. После таких передряг, говорят, люди седеют. А вот у него не прибавилось ни одного седого волоса. Только сердце стало барахлить. Вот и сейчас пришлось проглотить таблетку.
Николай Федорович вспомнил все так явственно, будто трижды тонул вчера. Он не был суеверен. Но сейчас зябко повел плечами…
Зашел замполит. Он был крайне озабочен.
— Не могу понять: почему японцы не опечатали радиорубку? Почему они не просто разрешают, а, я бы сказал, провоцируют на радиосвязь?
— Меня это тоже беспокоит…
— Может быть, ловушка?
— В которую мы, как глупый мышонок, полезем? Вы правы. Думаю, у радиоспецов на флагмане и здесь, на эсминце, уши распухли от ожидания.
— Но пока эфир наш… Я понимаю, вы можете посмеяться над моей сугубо штатской идеей.
— И я штатский. Какая идея?
— Семьи на берегу давно не знают, где мы, что с нами. В пароходстве могут решить, конечно, что мы с ума посходили. В такое время… Но, может быть, краткие телеграммы собрать у команды и послать?.. — Олег Константинович смутился и замолк под пристальным взглядом капитана.
— Ну что ж… начните с себя.
— Мне некому. Я ведь беспризорник двадцатых годов. Да и в мужья пока никому не подошел.
— Вы мне об этом не говорили.
— Но вы и не спрашивали.
— Да, простите…
— Чепуха… Если позволите, я обойду людей — и тех, что на вахте, и тех, что в каютах. Так практичнее будет, быстрее.
— Идите, Олег Константинович. Спасибо за идею. Жаль, мне она в голову не пришла.
Помполит начал обход с кочегарки. Сажин никак не мог взять в толк, что хочет от него Соколов, зачем сует в черные лапы аккуратный блокнотик и «вечное» перо. Пришлось ему растолковать: вот, мол, появилась такая замечательная возможность. Есть разрешение капитана. Никогда еще помполит не видел на сухом, желчном лице Сажина такой удивительной детской улыбки.
— А я уже привык, что в рейсе все равно как без вести пропавший! — Но блокнот и ручку не взял: — Измажу. Пиши сам, Олег Константинович. То ж телеграмма, не письмо, все равно жинка печатные буквы получит. Пиши: «Жив, здоров, чего и тебе желаю. О детях не спрашиваю, сама скажешь, когда свидимся». И подпись мою. А еще перед подписью, что целую, можно вставить? — Кочегар Сажин развеселился, ткнул Марью Ковалик черенком лопаты: — А для нее напиши: Владивосток, всем парням сразу. Готовьте оркестр, а Сажину — пива бочку. Мол, заскучал без пива кочегар.
— От тамошних парней столько же толку, как от здешних, — отмахнулась Марья. — И за меня уж пером поводи, Олег Константинович. Маме: что живу хорошо, работаю легко. И целую. И все.
Когда Олег Константинович стал на ступеньку трапа, Сажин его окликнул:
— Ты мастеру передай спасибо. Это он хорошо придумал.
— Да, передам.
Почти каждому пришлось объяснять, почему вдруг разрешение получено на личные телеграммы: нет худа без добра. Раз японцы все про пароход знают, значит, и таиться нечего. И лучше воспользоваться случаем, чем упустить его.
Лейтенант Швыдкий жестоко страдал морской болезнью и ничего толком сказать не мог. Но у Соколова был его адрес, и он решил сам придумать какой-нибудь текст.
А старший механик постарался использовать возможность максимально:
— Если я штучки три сочиню, по-соседски, по блату возьмешь? Мастер не зарубит?
— Без блата пиши. Отстою, если вопрос возникнет.
Капитан пролистнул блокнотик, перечитал телеграммы, не ради того, чтобы лезть в чужие тайны, — он ведь на судне все, даже военный цензор.
А помполит рассказывал тем временем:
— С тех пор как мы у этого эсминца словно на привязи топаем, хмурый какой-то народ стал. А написали домой по строчке — и потеплели. Ну, прямо настроение такое, будто Владивосток на горизонте.
— Но телеграмм меньше, чем народа.
— Не всем есть куда посылать. Особенно нашим бывшим фронтовикам. Адреса — по ту сторону… Я вот не прощу себе, что сдуру сунулся в каюту к Игорю. Не подумал, что им тоже писать некуда.
— Люблю… Целую… Эфир даже отвык от таких слов. Всё шифры, сводки, команды. — Капитан захлопнул блокнот. — А я решил промолчать. У моей жены дар ясновидения, что ли. Между строк узнает истину. Догадается, что не с добра открыта связь. Я вот в августе прошлого года почистился, нагладился, побрился в Кронштадте, а переступил порог — первый вопрос: «Ты тонул?» Как она могла догадаться, что я за двое суток трижды побывал в воде?!
— Вы мне не рассказывали об этом.
— А вы и не спрашивали. Это когда война кончится, будем по собственной инициативе рассказывать, что когда с кем стряслось.
Радист принялся тщательно переписывать телеграммы в журнал. Ворчал при этом:
— Ничего себе нагрузочка! Это же на всю вахту работы… Рука отсохнет от приветов. Олег Константинович, а может быть, упростить дело, отстучать сперва «чувствую хорошо», «желаю здоровья», «до встречи», «целую», сказать Владивостоку, чтобы повторили двадцать раз, а потом передать разночтения и адреса?
Соколов рассердился:
— У тебя шкура, небось, задубела от морской воды, раз такую чепуху предлагаешь!
А радист рассмеялся:
— Это вы разучились понимать, когда человек дурака валяет. Можно я первой свою передам?
— Последней!..
— Есть! — хитро усмехнулся. — Вас не надуешь. Вы ж азбуку Морзе назубок знаете.
— Уже надул, хотя твою азбуку знаю, как японские иероглифы. Ты ведь первую отстучал, даже в текст не заглянув.
Олег Константинович неоднократно наблюдал за работой радиста в эти дни. Обычно он хмурил брови, пошевеливал губами, про себя повторяя фразу за фразой. А тут принялся насвистывать песенку про пожарника. Но это не мешало работать с пулеметной скоростью. Взял свой блокнотик, теперь ненужный радисту. Решил выдрать исписанные странички. Но передумал, потому что чистые листки начнут выпадать. Вложил блокнот в целлулоидный футляр с кнопочкой — так он продавался в Сиэтле, — спрятал в нагрудный карман.