Страница 22 из 64
– И что потом? Станешь прятаться всю оставшуюся жизнь, а я до самой смерти должна видеть тебя тайком? Неужели никогда не помиришься с отцом и не простишь его?
При упоминании об отце Джулия стиснула кулаки.
– Ему мое прощение ни к чему.
– Пусть даже и так, но постарайся найти в своем сердце капельку милосердия, если не ради него, то хотя бы ради себя, – умоляюще прошептала Ив. – Ты уже не упрямая девчонка, Джулия, а взрослая, независимая, сильная духом женщина. В этом мне до тебя далеко. Однако даже самый стойкий человек не должен никогда забывать о доброте и всепрощении. Горечь и ненависть способны непоправимо отравить твою душу. Я так тревожусь за тебя. Несмотря ни на что, я все-таки еще лелею те же мечты, что и каждая мать, и прошу у Бога хорошего мужа для дочери, дом и детей…
– Между мной и лордом Савиджем ничего не будет, – процедила Джулия.
– Но по крайней мере хоть поговори с ним!
– Ни за что… – начала было Джулия и тут же осеклась – в дверь осторожно постучали. Это оказалась Полли, горничная, прослужившая у Харгейтов почти двадцать лет. Джулия любила эту суровую, но незлую женщину с маленьким совиным личиком за то, что она была беззаветно предана хозяйке.
– Мэм, – обратилась горничная к Ив – тут посетитель к лорду Харгейту. Я сказала, что хозяина нет дома, но он попросил разрешения поговорить с вами.
Ив встревожено нахмурилась. Слабое здоровье редко позволяло ей принимать незваных визитеров.
– Я слишком мало побыла с дочерью. Попросите его приехать позже, – покачала она головой.
– Конечно, мэм, но видите ли, это… лорд Савидж.
– Лорд Савидж? – ошеломленно переспросила Джулия и, когда Полли кивнула, разразилась потоком проклятий, повергших обеих женщин в неописуемое смущение. – Он не должен знать, что я здесь, – бросила девушка, устремляясь в соседнюю комнату. – Мама, попроси его подняться и выясни, что он хочет… Но ни слова обо мне.
– А ты? – недоумевающе спросила Ив.
– Спрячусь и послушаю. Пожалуйста, мама, не проговорись… Я еще ничего не решила.
И Джулия, послав воздушный поцелуй, исчезла.
До этого дня Дамон бывал в поместье Харгейтов всего дважды – в день свадьбы и три года назад, когда принялся разыскивать Джулию. Он хорошо помнил леди Харгейт – тихую серую мышку, никогда не повышавшую голоса. Лорд Харгейт, как и следовало ожидать, оказался бесчувственным и надменным типом, из тех, кто вечно задирает нос и считает себя выше простых смертных. Маркиз часто гадал, в кого пошла Джулия – в застенчивую мать или чванливого отца. В этом случае из двух зол трудно выбрать меньшее!
Дамон терпеливо дожидался в холле. Обстановка роскошная, но угнетающая, почти как в церкви – высокие сводчатые потолки, запах воска, которым натирали мебель. Как прошло детство маленькой Джулии в этой удушающей атмосфере? Часто ли звенел ее смех и раздавался веселый голос в мрачных стенах? Или малышка тихо играла в дальнем уголке, погруженная в мечты и грезы? И пусть детские годы Дамона тоже нельзя было назвать счастливыми, все же ему наверняка пришлось намного легче.
Где сейчас Джулия? Куда скрылась из этого неприветливого холодного места? Скрылась…
Перед глазами вновь встала Джессика Уэнтуорт. Она еще сказала, что любой человек старается забыть о прошлом. Что многое хотела бы изгладить из своей памяти или изменить…
Вернувшаяся горничная прервала грустные мысли Дамона:
– Леди Харгейт примет вас, милорд, только ненадолго – она не совсем здорова.
– Разумеется, я понимаю.
Служанка повела его наверх, по коридору с резными панелями, устланному толстым ковром. Дамон сам хорошенько не знал, что скажет леди Харгейт. Он предпочел бы потолковать с отцом Джулии, заставить его признаться, куда уехала дочь. К сожалению, вряд ли истинный джентльмен будет угрожать слабой женщине или запугивать ее.
Больная мать… И в этом у них с Джулией много общего. Мать Дамона давно умерла от чахотки, истаяв на глазах от жестокой хвори и тревоги за семью. Как немилосердна оказалась к ней судьба! Женщине, которая стремилась к спокойному, ничем не омраченному существованию, выпала доля стать женой игрока! Но в то время Дамон был бессилен защитить ее от отца и подарить надежду на будущее, и сознание этого будет всю жизнь преследовать его. Именно поэтому он не оставит Джулию Харгейт и не возьмет на душу еще один грех. Честь и достоинство требовали помочь ей.
Но теперь у него долг еще и перед Полин. Правда, здесь дело другое: Джулия, как и он, жертва обстоятельств, которых она не сумела изменить, Полин же сделала все, чтобы завлечь его в сети брака, и ее беременность никак не назовешь случайной!
Горничная ввела его в гостиную с розовыми обоями, где в большом кресле, чопорно выпрямившись и поджав губы, восседала леди Харгейт. Дамону показались неуловимо знакомыми ее поза и неулыбчивое лицо. Леди величественно протянула ему руку. Совсем такая, какой он ее запомнил, – настоящая пичужка, предпочитающая роскошную клетку широкому вольному миру. Правда, в молодости она, судя по всему, была прелестна.
– Садитесь поближе, – пригласила Ив, и Дамон немедленно повиновался.
– Леди Харгейт, прошу простить меня за несвоевременный визит…
– Рада видеть вас, – мягко перебила она, – хотя мы и нечасто встречаемся. Расскажите, как ваша семья.
– Брат Уильям здоров. К несчастью, не могу сказать того же об отце. Он очень слаб.
– Как жаль, – искренне вырвалось у Ив.
Дамон немного помолчал, не зная, как объяснить цель приезда. Ему не до светской болтовни, да и леди Харгейт выразительно поглядывает на него, вероятно, ожидая, когда разговор зайдет о Джулии.
– Вы не получали известий от дочери? – резко бросил он наконец. – Прошло три года. Неужели никаких новостей?
– А вы продолжаете свои поиски, лорд Савидж? – уклончиво, но без всякой неприязни осведомилась в свою очередь леди Харгейт. Дамон молча кивнул.
– Да, но пока безуспешно. Джулии Харгейт, должно быть, вообще не существует.
Девушка прижалась ухом к двери, опасаясь, что ее застанут за столь недостойным занятием, но не в силах ничего с собой поделать. Ей ужасно хотелось знать, каким образом Савидж попытается разузнать правду.
– И что будет, если вы все-таки отыщете мою дочь? Каковы ваши намерения, милорд?
– Судя по всему, Джулия либо не желает, либо боится занять принадлежащее ей по праву место моей супруги. И видит Бог, я не виню ее! Мы совсем чужие. Хочу лишь убедиться, что она здорова и ни в чем не нуждается. Ну а потом поступлю так, как будет угодно ей.
– А если она захочет остаться с вами и когда-нибудь принять титул герцогини?
– В таком случае пусть скажет об этом сама, – мрачно пробурчал Дамон, неожиданно потеряв самообладание. – Позвольте мне лично услышать это из ее уст! Черт возьми, я имею право знать, чего она добивается, хотя бы для того, чтобы раз и навсегда прекратить поиски!
Дамон мгновенно пожалел о своей несдержанности, испугавшись, что оскорбил это хрупкое создание.
– Прошу прощения, – пробормотал он, но Ив отмахнулась, сочувственно и с неожиданным пониманием глядя на гостя.
– Поверьте, лорд Савидж, больше всего на свете моя дочь стремится сама выбирать дорогу в жизни и, признаюсь, все эти годы ненавидела отца за то, как он поступил с ней. Уверена, что и вы испытываете то же самое.
И неожиданно эмоции захлестнули Дамона словно прорвавший плотину поток. Во всем мире не было человека, которому он мог бы полностью довериться. Даже брату. Он стоически переносил собственные беды и неприятности, зная, что не сумеет переложить их на чьи-либо плечи. Но в этот момент потребность выговориться оказалась сильнее привычной замкнутости.
Дамон нервно переплел пальцы.
– Да, вы правы, – хрипло пробормотал он, отводя глаза. – Я понимаю, что пережила Джулия почему не может смириться с тем, что сотворили с нами лорд Харгейт и мой отец. И я, сознавая, что ваша дочь не причастна к этому гнусному деянию, все-таки винил ее за то, к чему она не имеет касательства. Много лет я ненавидел ее почти так же сильно, как отца, азартного игрока, беспутного мота, едва не доведшего нас до разорения. Пытался забыть о ее существовании. Но смерть матери и болезнь отца вынудили меня с головой уйти в семейные дела и на время забыть о своих. Однако Джулия всегда была в моих мыслях: я чувствовал себя не вправе любить кого-то, завести семью. Только выяснив с ней отношения, я мог считать себя свободным от всех обязательств.