Страница 39 из 47
И вот теперь Раздолин снова появился на советской земле. Легально, на законных основаниях.
Раздолин изо всех сил пытался напустить на себя равнодушный вид. Но в его круглых, с рысьей желтизной глазах то вспыхивали, то потухали тревожные огоньки. В просторном кабинете председателя ОГПУ он чувствовал себя явно неуютно.
— Я прибыл в Россию… — заговорил Раздолин, чтобы разрядить молчание.
— В СССР, господин Раздолин…
— Хорошо… В Союз Советских Социалистических Республик, если вам угодно официальное наименование.
— Угодно, господин Раздолин, потому что оно соответствует действительному положению вещей. Есть СССР, а той России, которая существует в вашем воображении, давно уже нет.
— Я прибыл, как вам известно, по законной и официальной визе с деловым предложением, господин Менжинский. Я хочу получить концессию. Хочу продать вам хлеб, машины, продовольствие. Вы ведь нуждаетесь в этом.
— Да, нуждаемся… Особенно в машинах. В стали, в прокате, в рельсах и паровозах. Но не пытайтесь уверять меня в ваших добрых намерениях, господин Раздолин. Все, что дают по концессионным договорам, приносит прибыль дающим.
— Естественный деловой оборот.
— Естественный, — улыбнулся Менжинский и пристально вгляделся в собеседника.
— Поверьте, я давно отошел от политики. Теперь я простой коммерсант… Я не могу сказать, что симпатизирую Советам, господин Менжинский. Но поймите, когда деловой человек приезжает с предложением вложить капиталы, он рассматривает вас как устойчивого и платежеспособного контрагента…
— Что ж, резонно и доказательно, — согласился Менжинский, помешивая ложечкой остывший чай в стакане.
Ему было ясно, что сейчас Раздолин говорит правду. Менжинский знал, что деньгами его собеседник распоряжается лишь по доверенности жены — вручив беглому войсковому старшине перезрелую, засидевшуюся в девицах дочь Альбиона, ее дядюшка, английский банкир Гольфсмит, не дал мужу права распоряжаться приданым жены. Это было оговорено особым пунктом брачного контракта. И конечно, Раздолин был очень заинтересован в заключении концессионного договора на приличный кусок ставропольской степи, где он намеревался организовать конный завод. Такой договор ему бы очень помог в отношениях с прижимистым и крайне несговорчивым Гольфсмитом.
— Соблаговолите ответить, господин простой коммерсант, для какой надобности вам потребовалось перед приездом к нам посетить в Париже великого князя Николая Николаевича?
С минуту помедлив, Раздолин ответил:
— Я получил от князя письменное приглашение встретиться, чтобы поговорить о сотрудничестве. Отказаться я не мог, господин Менжинский.
— Как же прошли ваши переговоры?
— Я еще раз убедился, что сотрудничество с князем невозможно. Притязания его высочества на монарший престол смахивают на опереточный фарс…
Окопавшийся в Париже великий князь Николай Николаевич и в самом деле до сих пор не оставлял мечты о возвращении престола Романовых. Его отнюдь не смущало, что престол этот находится в некотором отдалении от его особы и представляет уже исторический экспонат. Порфироносным мечтаниям беглого князя можно было бы и не придавать особого значения. Но эти устремления подкреплялись силой «Российского общевоинского союза», где заправлял ставленник Николая Николаевича генерал Кутепов. У «союза» была армия в несколько десятков тысяч человек, «военная академия» и даже собственные «высшие полицейские курсы». Во всех странах, граничащих с СССР, «союз» имел свои «представительства», проводившие открыто и тайно активную контрреволюционную работу против СССР.
— Странно слышать от вас подобную оценку усилий великого князя. Ведь вы же в свое время состояли в его свите.
— Да… Был у его высочества адъютантом. Но к моему приезду сюда это не имеет никакого отношения, господин Менжинский. Вы знаете, что в эмиграции я не пошел на поклон ни к Врангелю, ни к Кутепову. Не стал наниматься на службу, не влезал в долги, не продавал ни совести, ни имущества…
— Имущества тогда у вас уже не было, Раздолин, — усмехнулся Менжинский и раскрыл лежащую перед ним папку. — Остатки капиталов вы вложили в крайне невыгодное предприятие. Ассигновали на нужды московского кадетского «Центра».
Раздолин нервно шевельнулся, изо всех сил удерживаясь от желания заглянуть в папку, которую не спеша перелистывал Менжинский.
— Почему в эмиграции вы порвали с великим князем?
— И это вы знаете… Конечно, ваши люди основательно работают в эмигрантских организациях, отделяя, так сказать, ягнищ от козлищ… Князь тогда мне не мог помочь. У его высочества в Париже возникли чрезвычайные расходы… Вы думаете, это дешево стоит, ежевечерне давать роскошные балы и банкеты? Я понял, что при таких тратах не могу обременять князя… Уехал в Англию и встретил там Эдит.
— Не столько Эдит, сколько ее фунты. Давайте будем точны, Раздолин. Могу сказать, что в тогдашнем положении вы разумно определили последнее, что у вас еще оставалось…
— Извините, но это выходит за рамки нашего разговора, господин Менжинский. Прошу иметь в виду, что Эдит британская подданная и у нее английский паспорт.
— В чем же конкретно должно было заключаться сотрудничество, которое предложил вам великий князь?
— Конкретно это предполагалось объяснить после моего согласия.
— Вы отказались?
— Да.
— Почему же тогда вы поехали из Парижа в Москву через Гельсингфорс?
— Так легче было оформить визу, господин Менжинский. Кроме того, мне нужна была крупная партия картона.
По поспешности и четкости ответа Менжинский понял, что Раздолин ждал подобного вопроса и подготовился к нему. Партия картона им действительно была закуплена у одной из финских фирм.
— С кем вы встречались на «даче Фролова»?
— Вы солидно осведомлены, господин Менжинский. Но согласитесь, что наша беседа уже превращается в допрос.
— Я надеюсь на вашу разумность, Раздолин. Бизнесмен должен обладать способностью трезво оценивать положение. Я понимаю, что на вашу искренность мне рассчитывать трудно. Но в допустимых пределах попытайтесь быть разумным.
— Хорошо. На «даче Фролова» я встречался с представителями русской эмиграции. Их весьма интересовала моя легальная поездка в СССР.
— В каком плане?
— Не скрою, опять шел разговор о сотрудничестве. В весьма настойчивой форме. Но в столь общих чертах, что вряд ли я могу быть тут вам полезен.
— С кем имели разговор?
— С Бунаковым и моим бывшим однокашником по Павловскому училищу поручиком Мономаховым.
— И снова не договорились?
— Я просто-напросто дал им денег. Небольшую сумму в твердой валюте.
— А точнее?
— Тысячу фунтов… Я теперь бизнесмен, господин Менжинский. Зачем мне путаться в их авантюры. Вы правильно заметили, что надо уметь реально оценивать вещи…
Менжинский слушал Раздолина и думал о том, что на открытую борьбу с Советской властью он теперь уже не решится. Житье на парижских чердаках основательно выучило его. Сейчас Раздолин слишком дорожит собственной шкурой и благоприобретенными вместе с Эдит фунтами, которые дают ему возможность в отличие от множества других эмигрантов носить щегольской френч, шелковое белье, жить в дорогих гостиницах и пользоваться покровительством консульств, благоговеющих перед британским львом в паспорте жены.
— Я не могу сказать вам что-либо конкретное, — продолжал Раздолин, — но у меня сложилось впечатление, что «дача Фролова» должна интересовать ваше ведомство… Ее посещают многие эмигранты. Особенно из числа бывших офицеров.
Менжинский захлопнул папку и откинулся на спинку просторного кресла.
— Теперь я верю, Раздолин, что вы действительно стали бизнесменом… Вовсю торгуете. От сотрудничества в священной борьбе с большевиками откупились тысячей фунтов… Чтобы заручиться поддержкой в отношении концессионного договора, своих однокашников по мелочам продаете… В допустимых пределах…