Страница 9 из 82
С Огородником я познакомился из-за дождя. В наших местах часто идут дожди. Я люблю дожди. Вот, я сижу дома и смотрю в окно. В моем жилище всего одно окно, потому что всего одна комната пригодна для спанья, там я все щели заткнул, потолок оштукатурил и побелил, даже дверь обил мякотью двух старых кресел. Чтобы поплотней прилегала к косяку. Зимой тут холодно, топлива не напасешься, а сквозняки живо всю теплынь выстудят. Вот я и обил дверь. И биопласт прозрачный я у Лудаша выпросил – как раз на окно. Лудаш – это олдермен моего дистрикта был год назад. Теперь помер, вместо него колченогий Петер. Жадный, упрямый, у такого ничего не выпросишь. Вот. А у Лудаша я выпросил хорошую плиту биопласта. Обрезал как положено, и вышло точнехонько на окно. В других комнатах либо глухие стены, нет там никаких отверстий. Либо стены разворочены, уже никак не поживешь. Кое-где окна были раньше, и дыры были – ну, для труб, для вентиляции, для еще чего-то… я не разбираюсь. Теперь там ни труб, ни вентиляции, ни окон. Дыры и дыры. Продавлы. Нет, правильно сказать не так, правильно сказать «провалы». Даже не забиты ничем, ветер гуляет, слякоть несет, листья… Года три назад птичьего помета повсюду было накладено. Потом птицы повывелись, передохли, наверное, и помет теперь остался только старый, уже окаменелый… В левом крыле крыша порушена. Ну и, понятно, полы все разъело, даже фундамент покурочило. От кислотных дождей. А над спальней я на крыше слой дерна положил и обрезками жести покрыл. Жесть я в Городе нашел, хорошую жесть, много. Вот. А по жести я положил еще один слой дерна. Чтоб наверняка. И тот слой еще разными железяками накрыл – где что мог оторвать, вытащить и унести, тем и накрыл. Надежно вышло. Ни разу на меня не просочилось. Когда дерн вымывает, я еще кладу. А щели все заделал. Осенью у меня хорошо, тепло. И весной хорошо – тепло, не сыро ничуть. У Боунзов весной очень сыро, старик от ревматизма мучается. И у Стоунбриджей тоже сыро. И у трясучего Вольфа. А у Хебберши весной и сыро, и холодно, и даже мокрицы какие-то заводятся, то ли жучье. Но Хебберша дура. Дурее только Протез. И Бритые дурее, понятно. А еще она ленивая и старая.
У меня дома хорошо, очень хорошо, я постарался.
Поэтому я не люблю выходить наружу.
Люблю дома сидеть. Когда дождь идет, никуда не пойдешь. Ни работ никаких, ни улицы расчищать не надо, ни канализацию чистить, ничего. И сам никуда не пойдешь. То есть, когда дождя нет и едкого Цветного тумана нет, может, захочется куда-нибудь пойти. Может, в Город пойти, может, в Парк. В Парке красиво, но неуютно. Чужаки попадаются и от дома далеко. А когда дождь, такие опасные планы сам не захочешь придумывать, они в голову нейдут. Вот, сидишь себе, расслабишься…
Биопласт очень прозрачный, прозрачней стекла, он, как воздух. Смотришь через него, и все видно. Какие пузыри надуваются на лужах. И как лужи расползаются. И как ржавая бочка наполняется, а потом льет через край. И брызги с моего карниза летят во все стороны. И как трава гнется. И какое небо. И сырые пятна разноцветные на стенах домов. И разные железяки из развалин торчат. И забор гнилой, весь почти распался. Иногда ящерица пробежит. Ящерицы наши любят дождь, но только если теплый. Из дыр вылезают. Их расплодилось видимо-невидимо. Притом все больше таких, каких раньше не было. Я к ним привык, хоть они и странные до ужаса, все в радужных разводах, с костяными манжетами на лапах… Я ко всему привык. Только к лягушкам я не привык. Лягушек сюда с самой Земли завезли. Они и сейчас выглядят как обычные лягушки. Только квакать разучились, стрекочут. Я к стрекочущим лягушкам не привык и привыкать не хочу. Уж больно пакостно они выводят, ровно какая-то насекомая тварь.
А я сижу и смотрю часами. Так мне хорошо!
Но с Огородником я познакомился совсем не тогда, когда дома сидел. Я службу справлял. Потому что я солдат и даже капрал. И я должен службу справлять раз в пять дней. А иногда раз в четыре дня. Или даже раз в три дня. И я тогда справлял службу, а курево мое отсырело. Понятно, бумаги нет, табак разве что в сушеный лист Ладошника завернешь, а сушеный лист Ладошника живо промокает. И зажигалка моя, хорошая зажигалка, самодельная, с наддувом, я ее у Лудаша выменял, когда еще он жив был, в общем, сдохла зажигалка. Не рассчитал я, курил много, холодно в дозоре, вот я и курил. Горючка, понятно, кончилась. Едва пырхает. Я – пырх, пырх, а курево отсырело и никак не возьмется. И дождь косой, брызжет сбоку, гасит мне огонек. Мы сидим с Огородником на деревяшках, которые вместо сидений распоротых на кресла положены, в раскуроченной амфибии сидим, и я злюсь. Очень зябко, за дождем не видать ничего, и даже курево никак огнем не возьмется. И дождь сбоку брызжет. Спасибо, крыша у амфибии цела, хоть не промокли вдрызг… У нас на Первой дозорной точке вкопана раскуроченная амфибия. Для часовых. Вот мы в ней сидим, и я уже очень злюсь, и мне себя очень жалко. Огородник поворачивается и говорит:
– Руки вот так сделай. Показывает – как.
– И что? Зачем это?
– От дождя.
Опять показывает – как.
А он все время молчал, ни слова не сказал. Так только, когда разводили нас по дозорам, он разводящему, Таракану, ответил. По службе ему положено отвечать, вот он и ответил. Когда Вольф-младший дозорным начальником заступает, а Таракан при нем разводящий, они службу блюдут – спасу нет. Как в старые времена. Я в старые времена не служил. Я просто работал. Я летал. Просто я думаю, что в старые времена, до Мятежа, службу блюли строго. У них техники было много, а при технике человек суровеет… Вот. В общем, что Вольф, что Таракан ото всех требуют, чтоб им отвечали по-особенному. Таракан говорит: «Чеканно». Вольф говорит: «Рублено». А всем плевать на них, они тупые. Все отвечают, как ответится. Только Огородник отвечал им точно так, как они хотели. В смысле, слова отрубал. Или чеканил. Или как-то так. А потом все время молчал. И я молчал. Что мне с ним говорить? Кто мне этот Огородник? Только глаза мозолит. Чего ему у нас надо? Зачем приехал? Да хоть бы он и хороший был человек, безобидный, а я и сам не говорливый. Он молчит – я молчу. Я молчу – он молчит. Мы молчим. Хорошо. Нормально все.
А потом он мне показал, как руки поставить. От дождя.
Зажигалка моя пырхнула напоследок, но ее не залило. И курево занялось. Пошло курево. Я затянулся всласть, аж до самых до печенок. Кто не курит – не поймет, как это всласть затянуться, когда давно дыму в рот не брал.
И я ему сказал:
– Я тебя знаю.
– М-м?
– Я откуда-то тебя знаю. Я тебя видел и запомнил.
– М-м.
– Что мычишь?
Он только плечами повел. Он так показал мне: отцепись, брат, чего лезешь? Но меня разобрало.
– А может, ты жил в столице? В столице Совершенства ты жил? Раньше? А? Я там учился.
– М-м… – в смысле: нет.
– Или в военном госпитале тебя лечили? Тут, на Зеркальном плато, был госпиталь… Потом военные разбежались. Или ты лежал там? А? Болел? Ранили? А?
– М-мнт! – в смысле: заткнись.
– Может, ты летал?
– Что летал?
Тут я вижу, дело нечисто. Так он быстро ответил, так он быстро переспросил! Враз видно: как-то я его задел. Он, наверное, летал, как я, и я его тогда где-нибудь видел. Вот. Он летуном был. Но он об этом говорить не хочет ни с кем. И мне с ним об этом говорить не нужно, может быть, он рассердится. И я подумал: нет, не надо ему сейчас вопросы задавать, не люблю, когда люди рассерженные. Зачем? Потом поговорим.
– Огородник, давай, зайди ко мне. Когда сменимся и отоспимся. Огородник, у меня кофе хорошее есть, очень хорошее.
Сказал, а самому жалко стало. Кофе мало у меня совсем. Выпьет мое кофе.
– Лучше ты ко мне зайди, Капрал. Зайдешь ко мне.
Голос у него какой! Ничего особенного не сказал. А мне уже хочется побежать, все сделать, как он велел. Я даже испугался. Откуда такая сила у него?
– Давай, Капрал. У меня шоколад есть. Настоящий, с Терры Второй привезен. А кофе свой захвати, пригодится.