Страница 11 из 82
А тут опять людак появился…
Почему у меня голова так разболелась? Спасу нет.
Я думаю. Что нам делать? Визир надо чинить. А один я туда не сунусь. Может, издалека его как-то достать, людака этого? Из дробовика, понятно, не дострелишь до него…
– Огородник… ты… это… из своего пистолета его… как? Он пожал плечами.
– Добить – добьет, но попадания не гарантирую. «Третья модель» все-таки не для поля производилась.
Какое поле? При чем тут поле? По-английски он хорошо говорит. Вот. Буквы глотает иногда, но мне все понятно. А тут про какое-то поле завернул… Никак не возьму в толк.
– А если излучателем его? А, Огородник?
Сам-то я всего один раз стрельнул из излучателя. Когда учился. Морщится.
– Попробовать можно. Только к чему заряды тратить? У вас… у нас и так зарядов мало. Подождать, пока он уберется, и все дела.
Это он верно говорит. Зарядов мало. Таракан мне сказал: «Зря пальнешь – душу выну». Злой человек.
Голова сделалась, как бомба. Еще чуток – и взорвется. Отчего ж мне плохо так? Зачем я тут заболел?
– Ладно. Переждем.
Я так сказал, а сам думаю: «Если не уберется, опять же хорошо. Тогда Протезу из следующей смены вниз лезть придется. Или Стоун-бриджу-старшему». Очень не хотелось в грязь по уши забираться.
Мне как-то неспокойно. Опять закуриваю – еще на один пырх зажигалочки хватило. Сижу, пыхаю. Голова не проходит. Тридцать минут до конца смены у нас с Огородником. Потом Протез со Стоун-бриджем придут. Будут возиться. Стоунбриджа мне жалко, он добрый и он старый. Может, слазить за него? Если людак уже ушел. Как там, думаю, парень мой пятнистый? Примочки-то Огородник у меня еще не снял. В смысле – из-за ушей. Смотрю. Вот он, людак. Завозился чего-то. В канаве своей машинку какую-то настраивает. В смысле, железку. Нет, не пофартило сменщикам, значит. Не повезло. Полезут вниз. Ничего. Грязь еще никого не убивала.
Чего ж он там возится, людак этот? Теперь его хорошо видно. Наполовину вылез из укрывища своего. Страшный: безволосый, нос провалился, дыра вместо носа… а еще очень тощий – кожа да кости… И машинку свою на нас наставляет… Вот. Зачем это?
Ой-ой!
Меня пробрало: это ж не только я его сейчас вижу, это ж он на меня тоже глядит! Все видит!
Ужасно страшно мне сделалось. И я спокойным таким голосом говорю Огороднику:
– Он… людак… вроде как целится?
– Не бойся. Из чего ему целиться? Откуда у него такое оружие, чтоб издалека целиться? Такого и у вас-то… у нас… раз-два и обчелся.
Откуда Огородник узнал, что я боюсь? Я же спокойно так с ним говорил.
– Ладно. Дай-ка я посмотрю… на всякий случай. – И тянется к этим штучкам за ушами, хочет снять уже.
Тут нас с Огородником пришкварило.
Рядом с раскуроченной амфибией был такой ком из старых труб, уже не поймешь, для чего он. Вот. И он, этот ком трубный, ка-ак жахнет во все стороны! И огня – море! И жар страшный! Я за щеку с той стороны схватился, где жахнуло, – будто горячую сковороду к щеке приложили! Больно.
Не пойму ничего. Секунду сидел, не страшно, нет. Вовсе я не испугался, просто не понял ничего. Я знаю, когда я испугался, а когда нет.
А Огородник хитрый, сразу все понял. Правда, это я потом сообразил, что Огородник сразу все понял. Развернулся и пинка мне такого вмазал! Я, как щепка, из амфибии вылетел.
И тут у меня в голове помутилось, перед глазами почернело, а за ушами такая боль взялась, хоть помирай. Точно там боль была, где фитюльки от прицела крепились, и еще в затылке. И глаза заболели – где-то внутри, глубоко, будто их прямо из мозгов моих кто-то внутрь за веревочки дернул…
Я кричу, по земле катаюсь. Мордой в самую грязь хлюпнул. Слезы брызжут, с дождевыми каплями мешаются и с водой из лужи. Никак не проходит, только еще хуже стало. Я руками за глаза схватился, мну их, тру, чешу… Выдрать бы их оба!
Опять рядышком потеплело – я под горячую волну попал. Ну да мне не до того. Я Огородника зову, он мне должен помочь! А Огородник в ответ кричит:
– Сейчас, Капрал! Сейчас! Потерпи секунду, сейчас я! Потерпи, парень!
И ругается по-своему, по-русски. Я их языка не знаю, я только слышу, что ругается он долго. Чего он не идет ко мне? Я уж помирать собрался.
Один раз я глаза разодрал маленько. Вижу – Огородник у излучателя сгорбатился, лупит вовсю. Серьезный – страсть. Вот издалека опять огонь прилетел. Целый шарик огня о передок амфибный разбился, пламенные крошки в разные стороны – порск! Опять мне тепло…
Тут глаза совсем слезами застлало. И больно, больно! Ругается мой Огородник. А я концы отдаю…
Огородник получил волдырь на лоб. Так его огнем людачьим подпекло. Из машинки. И на щеку второй волдырь приспел.
Потом уже я своим умом дошел, зачем Огородник пинка мне зарядил. Если б не зарядил, пекся б я вместе с ним. Может, и до смерти сгорел бы.
Вот, я очнулся. Мне хорошо. Ничего не болит. Только муторно, и какой-то я свинцовый. Огородник сказал чуть погодя, что была у него дрянь от боли… от шока от болевого – он сказал. И Огородник мне такой дряни не пожалел, вколол. А после нее всегда, говорит, тяжелеет народ. Такая вещь. Я очнулся, да. Он на мне сидит и меня же по роже хлещет.
Я заворочался. Язык едва слушается, пальцы совсем не слушаются.
– Не хлещи, гад! – говорю ему.
– Жив-в-о-ой! – орет Огородник.
– Слезь, гад. Тяжело. Слез.
– Ты… ты… извини меня. Не рассчитал. Старый стал. Ни рожна не помню уже… Прости меня, парень.
– Чего еще?
А сам я едва соображаю.
Огородник рассказывает: не надо было ему прицел от излучателя на меня вешать. Совсем не надо. Без привычки, говорит, да еще слабый человек, да еще голодный, да еще если снять рывком, так и концы отдать можно. Запросто.
Выходит, он меня от смерти спас, он же чуть в гроб не вогнал. Такие дела. Ну, тогда я без соображения был, потом додумал. Да и ладно. Жив ведь, чего еще?
А в тот раз я ему только сказал:
– Я не слабый.
– Да, да! Ты не слабый! Ты просто ослаб чуток. Я подумал и добавил, чтоб он не зазнавался:
– И я не голодный.
– Верно, верно! Ты не голодный, просто ешь мало.
Точно. Едим мы тут не очень-то. А когда терранских пайков не было, уже собирались загнуться всем Поселком. Хеббер загнулся. Бритая Лу загнулась. Я сам мало не загнулся. К тому шло. А с пайками жить можно. В смысле, не помирать. С пайками – совсем другое дело. Но и с пайками жира на ребрах не нарастишь.
Я сел и спрашиваю:
– Чего с людаком? Убил ты его?
Это я для порядка спросил. Капрал ведь я.
– Нет, не убил. Ушел людак. Но машинку я ему попортил, больше палить ему не из чего.
Я киваю. Хоть машинку попортил…
Тут рация заголосила. Самодельная такая фуфлошка, ее Капитан с Протезом из разной мелочи смастрячили. Она раз – работает, два – не работает, три – опять работает, четыре – опять не работает. Вот так.
Мы слышим с Огородником: тарахтенье, потом свист и голос. А голос – Вольфа-младшего. Значит, Вольф-младший ругается. Ой, ругается! На всё сразу.
Огородник вертит рацию.
– Может, мне ответить, Капрал?
– Нет, давай сюда… я… это… обязан же…
И кажется мне, будто я виноват. Виноват, и точка. Будто это он, Огородник, должен все Вольфу рассказывать, а я влез по ошибке между ними.
Все-таки я тянусь к рации… Ну и мне – р-раз! – судорогой скручивает ногу. Ой-ой!
– Давай, – кричу, – ты ему все скажи. Огородник приложил говорилку ко рту:
– Господин лейтенант, сэр! Говорит младший дозорный рядовой Сомов.
Пауза.
– Возится с техникой, сэр.
Это он, наверное, про меня. Не говорить же ему, что вот, не отвечает капрал из-за ноги. Нога у него, видишь, заболела! Хороший человек Огородник.
Пауза.
– Капитан не видит сектор, потому что Визир-81 выведен из строя, сэр.
Пауза.
Ногу отпустило, но к говорилке подходить неохота.