Стоход

Зимой, когда разбитые пальцы зажили, Гриша пробовал играть на гармошке проходившего через село слепого. Немного послушав эту игру, слепой забрал свою тальянку. «Я слепой и то не нажимаю на два лада сразу. А ты зрячий, а давишь, как медведь клопов! — упрекнул он. — У тебя пальцы не для музыки!»

Ничего не сказал тогда Гриша слепому. Не стал оправдывать свои пальцы. Но понял, что больше ему на гармошке не играть. И перестал ремонтировать разбитую полицейскими тальяночку, с которой провозился уже немало вечеров.

Зимой после этой встречи со слепым, бывало, услышит музыку или песню девичью, под сердце так и подкатит: схватил бы гармонь, растянул бы! А глянет на пальцы — в глазах потемнеет. Сцепит зубы, пошлет проклятие коменданту и где-то скрывающемуся Левке Гире. Да и только.

Но почему сегодня не удержался, взял в руки баян? Почему не отказался сразу же?

Гриша все нетерпеливее, все отчаяннее пробовал играть расплющенным и почти бесчувственным указательным пальцем. И чем больше распалялся, тем больше верил, что найдет способ, приноровится нажимать покалеченным пальцем только одну пуговку. Не отказываться же от такого чудесного, многозвучного инструмента!

Когда Гриша взял в руки баян и попробовал первые голоса, дед Конон заметил, что лампа коптит. Он убавил фитиль и пригласил гостя за стол.

Мало понимая в музыке, Антон не придавал значения неудачным сочетаниям звуков, которые издавал его баян в руках юноши.

Дед занят был потчеванием гостя.

А мать, хотя и слышала, что сын играет хуже, чем когда-то на своей старенькой тальянке, считала, что баян для Гриши еще непривычная штука, что со временем сын обвыкнется, приноровится и заиграет, как прежде, а то и лучше. Подав на стол соленые огурцы, Оляна достала из печки оладьи. Поставив на середину стола глиняную миску, она сняла крышку и села на краешек скамьи. Из миски пахну́ло густым ароматом картофельных блинов, распаренных в свежем сливочном масле.

Выпили по первой рюмке. Антон съел соленый огурец и молча уставился на дымящиеся блины.

— Млынци! — торжественно, как о чем-то необыкновенном, сказал он и низко опустил голову.

— Ты не смотри на них, а ешь! — заметила Оляна. — Бери, а то остынут.

— Постой, Оляна! — широко расставив на столе руки и откинувшись к стенке, громко сказал Антон. — Дай сперва надышаться родным запахом. Я больше всего на свете люблю млынци из картошки. Когда я чую их запах, мне кажется, я сижу на копне свежего сена и пью крепкий огуречный рассол.

— С похмелья! — поддержал дед Конон. — Помню сам, бывало, в Сибири, иду, от голода ноги с трудом волоку. А натру где-нибудь картошки, напеку млынцив и сразу ожил… То так. Верю тебе. Верю. А про родной кут тоже правду говоришь. Я даже по туманам скучал. По холодным, осенним туманам, какие бывают только у нас, на Стоходе. Бывало, остановлюсь где-нибудь на берегу заросшей лозой да черемухой сибирской реки и жду вечера, жду, пока выйдут туманы. И тогда мне кажется, что я где-то около Морочны.

Вдруг дед Конон спохватился.

— Разговорился старый! Ты ж расскажи про себя, Антон. Как ты? Где бывал? Тут же все считали, что погиб человек. Одни говорили — болото засосало. Другие — полиция убила около самой границы. Да всякое болтали.

— Какой же полешук утонет в болоте! — задорно воскликнул Антон.

— Антон, а где же Олеся? — спросила Оляна.

Гриша настороженно прислушался.

— Скоро и она вернется. Учится на сестру милосердия.

— Значит, и ей ты помог, — кивнул дед Конон. — Так все ж таки, как тебе удалось от полиции отвязаться? Да и граница ж…

— Полицейских мы с Олесей провели, как дурачков. Пока они искали по болотам, мы ночевали на сене в клуне пана Бжезовского.

— Коменданта вульской полиции? — уточнил Конон Захарович и расхохотался на всю комнату, громко, радостно, как молодой. — Ну и додумался! А все Мараканом дразнили да неудачником. Вот тебе и неудачник!

— Да я и сам уже верил, что удача не написана мне на роду. А попал в Советы, правда, с неделю проверяли, кто да откуда. Месяц в больнице держали, глаза лечили. Я ж теперь все вижу. Даже читать и писать научился! Ну а потом послали в Минск учиться на тракториста…

— Ишь ты! — воскликнул дед и смачно прищелкнул языком. — Прямо так сразу и на тракториста?!

— Курсы трехмесячные, а я за два месяца все прошел. Главный механик, когда принимал экзамен, сказал, что я для машины родился. А уже через полгода стал машинистом экскаватора.

— Расскажи ты мне, Антон, что это за машина! — придвигаясь и наливая еще по рюмке, почему-то тихо, почти шепотом, попросил дед. — Правда, что это такое сооружение, что если запустить его в нашу Чертову дрягву, то уведет всю воду в самое море?

— До моря далеко, — качнул головой Антон. — А в Стоход выведет, болото осушит раз и навсегда.

Дед Конон вздохнул тяжело-тяжело и, обеими руками взявшись за голову, задумался. В который раз Конон Багно клял себя за то, что не ушел в Советы, пока был помоложе…

В наступившей тишине Оляна вдруг услышала глухое всхлипывание, точно кто-то плакал. Глянула в сторону сына и тут же, вскочив с места, подбежала к нему.

Уронив голову на баян и вцепившись побелевшими пальцами в лады, Гриша плакал горько, отчаянно.

— Сынок! Сыночек! — вскрикнула мать. — Что с тобой? — И, повернувшись к Антону, Оляна шепотом пояснила: — Отца вспомнил. Никто ж ему никогда не дарил таких подарков.

Но Конон Захарович махнул на нее, чтобы молчала, и бросил только одно слово:

— Пальцы…

— А что с пальцами? — насторожился Антон.

— Глянь на правую руку, сам увидишь! — ответил дед, который с тайной тревогой следил за внуком с первого момента, когда тот взял в руки баян.

Антон хотел было подойти к Грише, но дед остановил:

— Не надо об этом говорить, ему и так тяжело. — И Конон Захарович рассказал обо всем, что случилось с внуком в последние дни панского владычества.

Когда дед умолк, Антон одним махом выпил полный стакан водки и, скрипнув зубами, процедил со злобой:

— Какая ж одинаковая судьба у нас с этим хлопцем! Так и у меня руки были золотые, а счастье всю жизнь по болотам блукало!

Заметив, что все видят его слезы, Гриша поставил баян на лаву и быстро вышел из хаты. Мать — за ним.

Хозяин и гость молча сидели за столом. Больше не хотелось ни пить, ни есть, ни говорить.

А Оляна? Она так ждала этого вечера. Так надеялась, что именно в этот вечер решится ее судьба, придет конец ее горькому вдовьему одиночеству. Но теперь ей было не до себя. Горе сына болотным камнем придавило в ней все, что начало было воскресать с возвращением на родину любимого человека.

Когда у Антона кончился отпуск, он зашел к Багнам, чтобы еще раз поговорить с Оляной. Но та кивнула ему на сына: «Смотри, как извелся за две недели! Не ест, не пьет!» — и, заливаясь слезами, ушла на работу в поле.

Дед Конон посмотрел вслед дочери и сказал Антону:

— Подожди еще немного. Все уляжется. Гриша пойдет на какие-нибудь курсы.

— Если с Оляной у нас наладится, весной вернусь совсем, — ответил Антон. — А иначе мне лучше сюда и не показываться. Чего ж зря тревожить и ее и себя.

— То правда, то правда, — кивал дед. — Но думаю, она еще оттает.

Весть об открытии курсов трактористов взбудоражила молодежь всего района. В Морочну, как на ярмарку, потянулись подводы, лодки, пешеходы.

Возле причала, за кузней, собралась целая флотилия. Далеко красовался белый полотняный парус ноблян. Рядом с парусником уткнулась в берег маленькая, хлюпкая душегубка коморян, приспособленная для плавания по узким протокам с крутыми поворотами. Из Сваловичей прибыло несколько остроносых новеньких чаек. Откуда-то издалека приплыли два огромных черных дуба. И множество других менее примечательных лодок появилось в это утро у причала.

Брички останавливались на площади за школой. Поставив лошадей к свежей траве, накошенной по дороге, хлопцы подолгу прихорашивались. Переобували постолы. Потуже затягивали поясок на домотканой холщовой рубахе с петухами на манишке и рукавах. Приглаживали волосы. И, лихо, на самый затылок, сдвинув брыль или фуражку, выходили на дорогу и несмело расспрашивали редких утренних прохожих, где находится райком комсомола, в котором будет проходить предварительный отбор курсантов.