Страница 41 из 66
— Есть.
— Да, еще понаблюдайте за Ручьевым.
— Есть. Товарищ гвардии старший лейтенант, по-моему, он последнее время в полном порядке, я вам докладывал. Прыжок его явно вдохновил. Старается.
— Знаю, знаю, но все равно. Выход — это такое дело, когда молодого солдата как на ладони видно.
Копылов продолжал изучать задачу. Разговор прервал бортмеханик, появившийся из кабины летчиков. Похлопав указательным пальцем по своим наручным часам, он выразительно дважды махнул в их сторону растопыренной пятерней.
Копылов кивнул головой.
Оставалось десять минут. Лейтенант Грачев вышел к десантникам, бортмеханик вернулся в кабину, Копылов остался один.
Он сидел, нахмурив лоб, вглядываясь в иллюминатор. Полет длился уже три часа. Рассвело. Молочная белизна облаков закрывала зимнее солнце, но белые поля и леса светились под крылом самолета, хорошо просматривались поселки, темные ленты шоссе, тонкие лесенки железной дороги, жучки-машины, ползущие по дорогам.
Уж какой раз Копылов отправлялся на подобный «выход» — сложное, многодневное учение, проводившееся один раз зимой, один раз летом и имевшее целью всесторонне проверить боевую и физическую подготовку солдат. И, мысленно добавил Копылов, морально-волевую. Для молодых солдат в первую очередь морально-волевую.
Он вспомнил такой выход, когда был еще в училище, курсантом. И другой, когда стал офицером. И представлял себя на месте своих солдат. Вот сидят они сейчас там, в холодном чреве самолета, — кто дремлет, кто волнуется, кто, устав от долгого полета, задумался о чем-нибудь своем.
Они, разумеется, слышали от «старичков» об учениях.
Как закаляется сталь? Огнем.
А человеческая воля? Наверное, тоже огнем.
Огонь бывает разный. Не всегда это огонь выстрелов, взрывов, пожаров.
Иногда внутренний, неистребимо и жгуче горит он в сердцах.
Он может быть сначала совсем маленьким. Совсем слабым, подобно спичечной вспышке. Но разгорается все сильней и сильней. И вот уже мощно полыхает, И нельзя его погасить.
Только вместе с жизнью.
Костер тем ярче, чем больше заваливают его сучьями.
Чем больше испытаний выпадает на долю сильного, тем закаленней становится он. Ну, а если слабый… Что ж, слабый огонек костра можно тоже засыпать, навалив на него слишком много.
Конечно, учения не война.
Но и на них закаляются, мужают, зреют солдаты. Чем ближе учение к боевой обстановке, тем скорее солдат превращается в воина.
…Из кабины летчиков торопливо вышел бортмеханик и кивнул Копылову.
Копылов застегнул шлем, уложил в планшет карту, направился к месту выпускающего.
Створки люка быстро открылись. В самолет ворвался шум моторов, ледяной ветер.
Десантники вставали, переминались, поворачивались в затылок друг другу.
Взоры всех были устремлены на три сигнальные лампы, похожие на огромные цветные кнопки.
Зажглась желтая. Выпускающий, лейтенант Грачев, приоткрыл левую дверцу.
Зажглась зеленая лампа, а сирена заревела часто и настойчиво.
Один за другим, со сказочной быстротой, парашютисты посыпались в люк. Последним в потоке, так, чтобы на земле оказаться в середине подразделения, прыгнул Копылов.
В то же мгновение выпускающий открыл правую дверцу, и вниз ринулись десантники второго потока. Наконец прыгнул лейтенант Грачев.
…Белое небо, белые облака, белый снег, белые маскхалаты.
Так и приземлились десантники, почти не различимые и с близкого расстояния.
Прошли минуты с тех пор, как они покинули самолет, и вот уже, сбросив подвесные системы, надев лыжи, они стоят, готовые к выполнению задания.
Цепочкой, в затылок друг другу, ритмично взмахивая палками, лыжники минуют широкую поляну, где приземлился десант, и исчезают в гуще заснеженного ельника…
Взвод двигался бесшумно и быстро, хоть идти было нелегко. Приходилось лавировать между молодых елок, стоявших на пути белыми упрямыми пирамидками, перелезать через упавшие стволы, кое-где просто продираться сквозь податливую, колючую стену.
Шли по целине, проваливаясь. Шли час, два, три. Впереди дозор, позади майор Орлов и лейтенант Грачев.
Наконец остановились на привал.
Кипятили чай, открывали консервы, закуривали.
Случилось так, что Хворост и Ручьев оказались связными. Быстро и бесшумно двигались они по снежной целине. Несмотря на свою силу, Ручьев чувствовал усталость. Сначала возбуждение, новизна, любопытство заглушали все. Но долгий, однообразный марш, окружающая белизна словно укачал и его, идти становилось все трудней, двигать руками все тяжелее.
— Стой! — неожиданно сказал Хворост и воткнул палки в снег.
— Что такое? — насторожился Ручьев, вглядываясь в окружающий лес.
— Ничего, — Хворост начал стягивать варежки, — перекур. Ты не устал?
— Устал.
— Меня ноги не держат. Нет, я ничего не говорю — учение вещь нужная. Но надо и меру знать…
— Тяжело в ученье — легко в бою, — усмехнулся Ручьев.
— Ерунда! Ты читал о возможностях человека? Какой-нибудь доходяга, который в обычное время еле ложку ко рту поднимает, в исключительных обстоятельствах может поднять паровоз!
— Уж паровоз!
— Ну не паровоз, это так — гипербола, а сто килограммов. В состоянии ярости, страха, отчаяния…
— Ну что ты мне эти прописные истины читаешь, — Ручьев махнул рукой. — это же общеизвестно. При чем тут учения?
— А при том… — Хворост наконец стащил с рук варежки и надел их на палки, — при том, что на учениях я, может, и никак себя не проявлю, а в бою уничтожу целый взвод противника!
— Батальон!
— А может, и батальон. Так что́ мне дадут твои учения? Да ничего не дадут. Ты мне подавай настоящий бой, уж там я покажу…
— Зад покажешь, удирая, — презрительно фыркнул Ручьев, — Как ты будешь воевать, если заранее не научишься?
— Я учусь! Я учусь. Что, я плохо стреляю или с парашютом боюсь прыгать? С первого раза, между прочим, прыгнул, не в пример некоторым. О другом речь. Прыгать умею, так зачем на учении в воду сигать? Придется в бою, не беспокойся, сумею. То же и лыжи — хожу ведь неплохо. На десятке из пятидесяти минут вылезаю. Так зачем переть сто километров? Придется, в бою и тысячу пройду! Эх, про пустить бы сейчас сто граммов, — мечтательно вздохнул он.
Ручьев с изумлением посмотрел на него.
— Опять! Только и думаешь об этом. На учениях, а ты все сто граммов забыть не можешь. Пьяница!
— «Пьяница»! — передразнил Хворост. — Где ты слов таких нахватался? С кем говоришь? С товарищем, с однополчанином говоришь!
— Однополчанин! — возмутился Ручьев. — Уж ты-то в критической обстановке тысячу километров пройдешь! Как же!
— Мороз ведь, — объяснял Хворост, — во время воины законные сто граммов выдавали. Начальство. Сейчас мир, с начальства не требую, но сам-то мог бы себе законные отпустить? И потом, я ж только говорю… абстрактно.
— Абстрактно, — проворчал Ручьев. — Пошли. И так десять минут потеряли.
Они продолжали путь.
Неожиданно лес оборвался.
Ручьев сверился с картой. На этом месте значился лес, но леса не было. Посмотрел на компас — все вроде в порядке. Разгадка пришла, когда под глубоким сугробом наткнулись на первый пень. Порубка.
Видимо, здесь последнее время рубили лес, и на карте это не значилось.
Пройдя сотню метров, вышли на дорогу. По ней скорей всего возили лес: виднелись следы тракторных гусениц. Посередине шла гладко укатанная полоса, по которой лыжи хорошо скользили.
— Порядок! — обрадовался Хворост. — Теперь лыжи сами пойдут.
— A ну стой! — Ручьев начинал сердиться по-настоящему, — Стой, слышишь? Никаких дорог! Забыл? «Избегать дорог и населенных пунктов».
— А я избегаю! — веселился Хворост, продолжая удирать от мчавшегося за ним Ручьева. — Чем быстрей я эту дорожку пройду, тем быстрей от нее избавлюсь.
Наконец Ручьев догнал своего напарника и схватил за плечо..
— Да ты что? А ну сворачивай с дороги. Сворачивай, говорят тебе!