Страница 33 из 66
— Вы только подумайте, что такое десантники! — толкует нам лейтенант Грачев. — Это молнии, понимаете, голубые молнии, они приходят с неба и поражают врага неотвратимо. Точно и мгновенно в самое уязвимое и неожиданное место. Вы представляете себе десантника, который начнет задыхаться, пробежав полкилометра? Или без брода речку не перейдет? Или не справится с напавшим на него солдатом противника, да что там солдатом — двумя-тремя?
Быстрота, ловкость, сила, выносливость десантнику так же необходимы, как… переводчику знание языка, а снайперу острый глаз!
И все это дает спорт. Так что давайте, хлопцы, нажимайте. Между прочим, и после армии тоже не пожалеете. Здоровье-то любому нужно, хоть ты с парашютом прыгаешь, хоть бабочек ловишь.
Вот так нас воспитывает гвардии лейтенант Грачев и подтверждает слова личным примером. В этом смысле он будь здоров — во всем первый. Особенно нажимает на самбо. Сегодня как раз отрабатывали (терпеть не могу этого слова) приемы самбо. Тут наш Щукарь. конечно, отличился. Кажется, щуплый, черт! А его только ухватишь, он раз-два — вывернулся и тебя же бросает. Но я теперь к нему приноровился. Несколько раз сам его швырял.
— Молодец, Ручьев, — хвалит меня лейтенант Грачев, — хоть твой культуризм и противопоказан самбистам, а толк из тебя выйдет.
— Это почему же противопоказан? — обижаюсь.
— Потому что мышцы ты себе накачиваешь. Понял? Мышцы — рельеф, так сказать, телесный. Посмотри на ребят, у них рука в два раза тоньше твоей, а штангу потяжелей жмут. Скорость и гибкость ты теряешь. Мой тебе совет, нажми на скорость, на реакцию. Если это дело сумеешь приобрести — цены тебе не будет. Помяни мое слово!
— Точно! — Это Щукарь свой голос подает.
Я ворчу, а сам тихо-тихо нажимаю на скоростные упражнения. Может, действительно так? Там-то, в Москве, мне мышцы проверить негде было, только девушек на пляжах восхищал. Смотрю, ребята куда легче моего работают, а на вид я их одной рукой дюжину сверну.
В личное время сажусь за письма.
Здравствуй, па!
Не удивляйся, что письмо передаст тебе Влад. Прочтешь, отдай ему обратно. Так надо. И поклянись, что ма ничего не узнает.
Она пишет, что собирается приехать. Этого ни в коем случае нельзя допускать! Ты пойми, если она приедет, то все испортит. Ко мне здесь все относятся с большим уважением, даже сам генерал.
А тут приедет ма — ты ее знаешь. Она начнет всех «брать на обаяние». Может, в Москве это и проходит в ее «кругах», а здесь нет. Как бы тебе объяснить? Здесь народ немного другой.
Постарайся ее удержать всеми силами. Скажи, что летом поедешь сюда с гастролями и ее прихватишь. А сейчас можно все испортить. Короче, ни при каких обстоятельствах нельзя ее сюда пускать!
Теперь насчет перевода. Пусть не слишком нажимает. Есть соображения. Имеет смысл не торопиться. Потом, сообщу подробней. Таковы мои просьбы, отец. И еще. Сам я ей писать об этом не могу, она бог знает что подумает, а ты ей как бы невзначай подай мысль прислать мне сюда штатский костюм и пальто. Галстуки, рубашки, получше. Словом, она подберет.
А так ни о чем не беспокойся, твой сын в полном порядке.
Привет, Влад, старик!
Получил от тебя письмо, спасибо. Значит, Эл мне верна. Но меня это не очень-то волнует, честно говоря.
У меня, Влад, намечается большой роман. Великий. Не буду сообщать персоналий — тайна, но знай — я таких еще не видел. Скажу честно, старик, взволнован. Весьма. Сердце трепещет. А если без шуток, то она мне действительно здорово нравится. Понимаешь, Влад, это даже трудно объяснить. И не в том вопрос, что красивая, прославленная и т. д., а не встречались раньше такие.
Мы ведь с тобой с кем обычно? Вот Эл — лучший образец. Здесь совсем иное дело. Сам еще толком не разберусь…
Разберусь — напишу.
Только видимся мы редковато — армия. Есть тут у всех, у солдат в том числе, кое-какие дела. Ну что ж, «тем сладостней короткие свиданья».
Вкладываю в конверт письмо для отца. Передай. Пусть при тебе прочтет, сразу же забери у него и уничтожь. А то мать найдет, хлопот не оберешься. И бдительно следи, успокоилась она или все-таки рвется сюда. В случае чего — сигнализируй, Эл скажи — был на очень ответственном задании, не мог писать. Теперь вернулся, в ближайшие дни напиши.
Жду твоих писем, старик.
Глава XIII
В шесть утра у Таниного дома прозвучал настойчивый автомобильный сигнал.
Открыв форточку, Таня закричала:
— Завтракали?
— Завтракали! — хором ответили Васнецов и Копылов из машины.
— Тогда иду!
Форточка захлопнулась.
Оба офицера так спланировали свое время, чтоб удалось отвезти Татьяну к месту сбора. Копылов раздобыл машину.
Зима уверенно вступала в свои права даже здесь, в этом отнюдь не северном краю.
Мягкие белые покрывала застлали поля, прилегли на крышах, распушились похудевшие, оголившиеся деревья. Сырой ветерок, частый гость этих мест, пронизывал насквозь, хотя красный столбик на термометре едва опустился ниже нуля.
Было еще темно, но уже где-то за краем земли начинало светлеть.
Машина тихо урчала, как дремлющая кошка у печи, когда Таня с вещевым мешком в руках быстро сбежала с крыльца.
Набирая скорость, машина помчалась по еще пустынным улицам города и вскоре выехала на шоссе.
…Спортивные сборы проходили обычно летом. В густом хвойном лесу на опушке огромного ровного поля стояли палатки. Палатки не временные, основательные, электрифицированные, радиофицированные.
В клубной палатке имелся телевизор, между деревьями был развешан киноэкран.
Среди спортсменов были сверхсрочники, они приезжали с семьями, и странно выглядели возле суровых зеленых палаток лежащий на боку красный трехколесный велосипед или безрукая кукла, устремившая к верхушкам деревьев удивленный голубой взгляд.
Самолеты размещались на другом конце поля. Где-то посредине божьей коровкой прилепилась красно-белая штурманская машина с традиционной, болтающейся на ветру «колбасой».
По утрам в палатки доносился свежий, пьянящий аромат цветов, сливавшийся с тяжелым запахом хвои. Позже нагретая хвоя и смола перетягивала, и нужно было идти далеко в поле или дождаться свежего ветерка, чтобы снова услышать запах цветов.
Но все это бывало летом.
Зимой сборы были редки и коротки. Спортсмены жили в небольшом, жарко натопленном деревянном домике. Темнело рано. Особого веселья не было, и, когда наступал час отъезда, все вздыхали с облегчением.
Спортсменов зимой приезжало меньше, чем летом. И в комнате Таня обосновалась одна.
Она распаковала свой вещевой мешок. Что-то погладила, что-то подшила, пообедала и, улегшись в постель в своей любимой позе, устремила взгляд в потолок.
Каков же он все-таки, «ее» Ручьев?
Копылов его видит одним, а Васнецов совсем другим. И есть у него командиры — отделения и взвода, есть старшина, есть другие сослуживцы по роте. И каждый из них имеет о нем свое собственное мнение.
А где-то в далекой Москве у Ручьева мать, отец, друзья, может быть, девушка — бывшая девушка? — все они тоже судят о нем по-разному.
Одни ближе к истине, другие дальше, одни объективнее, другие под влиянием мимолетных чувств, настроений.
И он сам тоже оценивает себя.
Как? Искренне? Судит критически, требовательно или видит себя таким, каким хотел бы? Без недостатков, а может, скрывая эти недостатки от других, авось не заметят.
Но лучше всех, вернее всех его должна узнать она, Таня. Если, конечно, любит.
А как узнать человека до конца? Возможно ли это вообще? И есть ли такое точное мерило, чтоб моральные человеческие качества поддавались измерению объективному, как рост, вес, объем груди или окружность бицепса?