Страница 13 из 21
Борис продолжал регулярно сбегать в «самоходы» и всегда благополучно избегал встреч с патрулями. А ведь порой эти патрули устраивали настоящую охоту на «институток», или «вияков», — как с презрением именовали их курсанты общевойскового училища. Их, таких же краснопогонных, в ВИИЯ с неменьшим презрением обзывали «вокерами» (от ВОКУ и английского слова «работяга») или «младшими братьями по разуму». Не отказывали себе в удовольствии «прищучить „вияка“» и пограничники — «мухтары», и «шурупы» из артиллерийской академии. Гарнизонные патрули любили охотиться именно на виияковцев, чтобы поучить их, блатников, «жизни и службе». Иногда патрули брали институт чуть ли не в кольцо, а многие случаи погонь ушли в легенды и байки. Глинский в этом смысле институтский фольклор не обогатил. Ему бегать от патрулей не пришлось ни разу. Он как-то «просачивался» сквозь все засады.
Однажды Военпред — Новосёлов не выдержал и спросил Бориса после очередного удачного возвращения:
— Слышь, Инженер… Сегодня, ты знаешь, «вокеры» совсем озверели — пять человек повинтили. В том числе Колю-Мамонта, а он как-никак кэ-мэ-эс[12] по лёгкой атлетике. По бегу, между прочим. Не убежал — тремя патрулями затравили, в комендатуру уволокли. Его папа — сам знаешь кто — вживую с комендантом Москвы разбирался.
Глинский ухмыльнулся и назидательно воздел к потолку указательный палец:
— Командир, убегать нужно сначала головой, а потом уже ногами. Новосёлов несогласно мотнул головой:
— Это ты зря, Мамонт хоть и «спортсмен», но с головой у него всё в порядке.
— Кто бы спорил? — пожал плечами Борис. — Я и не говорю, что он — дурак. Просто надо обстановку в целом отслеживать. Предугадывать, так сказать, возможные тактические действия противника.
— Да ты просто стратег! — притворно восхитился Новосёлов. — Кстати, «стратег» — по-гречески «генерал». Твои б таланты, да на пользу Отечеству. Ладно, гений «самохода», смотри не зазнайся. А то, знаешь, и обезьяны порой падают с деревьев.
— Типун вам на язык, товарищ младший сержант, — искренне испугался Борис, — накаркаете ещё!
— Ты ещё через плечо поплюй! — усмехнулся Военпред.
— И поплюю!
Глинский действительно трижды сплюнул через левое плечо. Младший сержант преувеличенно укоризненно покачал головой:
— М-да… Как нам завещал товарищ Энгельс: «Бессилие и страх человека перед дикой природой породили верования в богов». Или это Маркс? Неважно. Комсомольцу, товарищ Глинский, не подобает быть суеверным. Это я вам как старший товарищ и кандидат в члены партии говорю.
— Да, командир, конечно. Буду изживать. А вот когда вы на сессии планшетку в казарме забыли и возвращаться не стали, это как?
— Это совсем другое дело. И не в связи с приметой.
— А в связи с чем же?
— В связи с нехваткой времени и необходимостью обеспечить своевременное прибытие личного состава к месту сдачи зачёта, — отчеканил Новосёлов и тут же постарался соскочить со скользкой темы: — Ладно, суеверный ты наш. Скажи лучше, хавчика-то домашнего принёс в клювике?
— Обижаешь, начальник, — Борис протянул товарищу доверху набитый снедью пакет, — командиру — первый кус!
Новосёлов тут же выхватил из пакета большой пирожок с печёночным фаршем и начал его с аппетитом уплетать. Глинский улыбнулся:
— Давно хотел спросить, командир. Вот вы сами в самоволки практически не ходите…
— Не хожу, — не переставая жевать, ответил Новосёлов, — совесть не позволяет. Раньше — комсомольская, а теперь — партийная.
И он откусил ещё кусок.
— Вот я об этом, — елейным голосом подхватил Борис. — Понять не могу: в «самоходы» бегать вам партийная совесть не позволяет, а вот хавать принесённое из «самохода» позволяет вполне.
Военпред чуть не подавился от такого наглого коварства, но, откашлявшись, мгновенно нашёлся:
— Вот кто, кто тебе сказал, что позволяет?! Она не позволяет. Она, можно сказать, меня мучает. Я, чтоб ты знал, её превозмогаю. С трудом. Видел, сейчас не в то горло пошло? Это всё она. Моя партийная совесть. Просто зверюга какая-то.
Доев пирожок, Новосёлов немедленно взял следующий. Глинский широко раскрыл смеющиеся глаза:
— Для чего же такие муки, командир?
— А ради вверенного мне любимого личного состава, — сквозь перемалываемый крепкими зубами пирожок ответил командир языковой группы. — Мучное и жирное вредят желудку и снижают физические кондиции. Так что, чем больше съем я, тем меньше вреда остальным. Это в физическом, так сказать, смысле. А в моральном — тоже: это то, с чего ты начал. Принесённая из «самохода» жратва незаконна и аморальна. Так что, чем меньше её останется остальным, тем меньшее зло они совершат. В меньшей, так сказать, пропорции примут участие в коллективном нарушении…
Новосёлов взялся за третий пирожок.
— Вы бы, святой отец, ещё бы о блуде и грехе проповедь задвинули, — захохотал, не выдержав, Борис. — Вам бы в духовную семинарию — партполитработу преподавать.
— Партию не трожь! — продолжал с набитым ртом морализировать Военпред.
— Да не трогаю я твою партию, ты жрать кончай, остальным не останется!
— Останется… Уф… Вкуснющие пироги у тебя мама печёт, — младший сержант сыто сощурился и похлопал себя по животу. — Передай ей большое солдатское спасибо с низким сыновним поклоном. А насчёт твоих «самоходных» талантов — ты всё-таки будь осторожнее. «Жигуль» — «жигулём» — это козырь неубиенный, но всё же…
«Жигули», о которых упомянул Новосёлов, и впрямь были одной из главных причин «неуловимости» Глинского. Отец выполнил обещание и, как только Боря сдал на права, отдал ключи от автомобиля и техпаспорт сыну. И уже с начала второго курса Глинский обнахалился до того, что в «самоходы» не ходил, а ездил. Хотя как сказать — обнахалился? Именно автомобиль и сводил риск к минимуму. В машине Боря держал «незаконную гражданку» — полный комплект, но пользовался, как правило, только курткой. Выбегая из дома, Глинский накидывал её прямо на китель, аккуратно доезжал в таком виде до Танкового проезда, а он, считай, рядом с ВИИЯ, находил место во дворе, парковался, сбрасывал куртку и уже пешком проникал в родной институт — через забор у строящейся санчасти. Правда, места парковок он старался менять, хотя в те времена машины в Москве угоняли нечасто.
Но всё же однажды «жигулёнок» вскрыли и ещё сняли зеркала. Борис быстро восстановил потери своими силами (отца в эту «трагедию» нельзя было посвящать ни в коем случае) и с тех пор стал кататься на машине к институту реже. Хотя полностью отказать себе в этом удовольствии не мог. Глинский не особо афишировал своего «железного коня», но в казарме — как в деревне, все про всех всё знают. Вот и Новосёлов знал, что говорил. И ведь почти накаркал младший сержант! Именно из-за «жигулёнка» чуть было не «влетел» Борис в самом конце второго курса. А дело было так: однажды тихой майской пятницей подъехал Глинский на одну из своих «заповедных» парковок, прямо под стены виияковского общежития — «хилтона». Всё было как всегда, вот только неподалеку стояла девушка, явно ловившая такси или попутку. Борис ещё издалека её заметил, потому что не заметить её было нельзя. Невозможно. И дело было не только в её точёной фигурке и шикарной гриве тёмных волос. Она была… вся какая-то яркая, необычайно хорошо одетая для того времени. Фирменные синие джинсы с какой-то бахромой на бёдрах, лёгкие замшевые полусапожки на высоком каблуке, яркая красная блузка с расшитым воротом и короткий замшевый жилет — всё это было не только стильно и даже «эстрадно», но и явно дорого.
Глинский, останавливая машину, даже пожалел, что у него просто нет времени: через полчаса вечерняя проверка. Но не успел он досетовать на злую судьбу, как девушка сама направилась к нему быстрым шагом. Борис и глазом моргнуть не успел, как она открыла пассажирскую дверь.
— Не подвезёте? Я хорошо заплачу…
12
Кмс — кандидат в мастера спорта СССР.