Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 15 из 17

От этого шкафа ничего не осталось, кроме зеркала. Шкаф ей не подходил: слишком мал. Огромный трехстворчатый шкаф – куда его девать? У нее гардеробная. Нелли приказала его раскурочить – мастер плакал – и облицевать чтонибудь драгоценной древесиной. Она не замечала, как нелепо и безвкусно смотрится ее обстановка, собранная из разнокалиберных, не сочетающихся друг с другом предметов. Не эклектика даже, а барахолка. У нее был вкус сороки: падка на блеск. Ей казалось, что золоченые часы с висюльками прекрасно смотрятся с лампами аля Тиффани и старинным зеркалом в резной раме.

Зеркало было дорогое, при советской власти его в семьсот рублей оценили в магазине антиквариата – немыслимые по тем временам деньги! – но Нелли продавать не стала, оставила себе. Старинная серебряная амальгама давала удивительно благоприятное отражение. Проверено много раз. Наложив макияж при беспощадном театральном освещении у себя в гардеробной, Нелли выходила в прихожую и сразу превращалась в красавицу. Она, положим, всегда была красавицей, строго напомнила себе Нелли, но… Вот бы все видели ее только в этом зеркале!

Она включила бра в прихожей и отважилась взглянуть. Кошмар. Даже волшебное старинное зеркало не могло скрыть следы вчерашних бесчинств. Веки опухли, глаза заплыли. Мешки под глазами – с армейский рюкзак. Щеки похожи на пирожки, и опять заметна перетяжка между линией челюсти и подбородком. А ведь недавно подтягивалась, неужели опять?

Безумием было рожать в ее возрасте. Безумием. Но ей казалось… Да нет, не казалось, она была уверена, так твердо уверена… А теперь приходится заделывать бреши. Надо пойти на золотые нити. Чем она хуже Катрин Денев? Нелли была искренне убеждена, что ничем не хуже.

Она слегка помассировала проблемную зону – чуть обвисшую мешочками кожу по бокам от подбородка. Это называется «брылы». Боже, словото какое противное! Ну, ничего, это нетрудно будет подобрать, подтянуть, надо позвонить в клинику…

«Ты сперва денег скопи!» – напомнил ей практичный внутренний голос. На золотые нити нужно штук пятьдесят баксов. Вот тебе и разница: у Катрин Денев они есть, а у тебя нет. А я снимусь в сериале, рассуждала Нелли, в антрепризе отыграю, схожу на банкет, приведу богачам пару молодых профурсеток, получу гонорар, вот и…

В голову полезли совсем уж неприятные мысли. Не хотелось вспоминать о театре, где она совсем еще недавно работала, о скандале, о режиссере Галынине, об этой сучке Королевой… К черту, она там больше не работает, плевать на все. Надо просто вернуться в постель, взбить подушки повыше, поспать еще немного, сделать маску на лицо, вызвонить Надькумассажистку… Ничего, найдет «окошко», хоть и не ее день. Я ей столько плачу…

Резко отвернувшись от зеркала, Нелли широким рукавом кимоно – настоящий шелк, тончайший, из Японии, но жутко неудобное, за все цепляет – смахнула Полькину сумку, оставленную на подзеркальном столике. Незастегнутая сумка полетела на пол, из нее вывалились вещи. Плевать, не будет она наклоняться, еще чего не хватало! Полька потом встанет, сама подберет. Или Галюся… Нелли все никак не могла сообразить: когда же Галюся должна вернуться? Черт с ней, не так это важно.

Не гася свет, чтобы не наступить в темноте на выпавший зонтик или кошелек, старательно глядя под ноги, Нелли отошла от зеркала и… Ее внимание привлекла выпорхнувшая из сумки дочери бумажка. Бумажка легкая, ее отнесло в сторону. И уж больно знакомая на вид. Пришлось всетаки наклониться, держась за стену. Очков не было, контактные линзы она перед сном вынула, но и без линз видела, что это такое. Сама не так давно держала в руках такую бумажку.

Щурясь, поднося казенный бланк чуть не к носу под самой лампой, Нелли прочитала: «беременность – восемь недель».

Она света невзвидела. Мигом забыла и о брылах под подбородком, и о похмелье, и о Надькемассажистке, и даже о шлепанцах на высоченных каблуках. Вихрем промчалась по коридору, свистя рукавами кимоно, как летучая мышь, и ворвалась в комнату дочери.

– Это что такое?!

Лина с трудом оторвала от подушки встрепанную голову. И тотчас послышался детский плач.

– Ты чего ребенка будишь? Ненормальная, – проворчала дочь, начисто игнорируя вопрос, и склонилась к стоящей возле кровати колыбельке. – Митенька, солнышко мое! Рано еще, спи. Тихотихотихо… Ты мокрый? Нет, ты сухой. Вот умница! Спи, мой родной, спи!

– Я спрашиваю, что это такое?! – Нелли потрясла бумажкой в воздухе.

– Не ори, – хмуро отозвалась дочь.

– Нет, ты мордуто не вороти!..

Лине пришлось спустить ноги на пол и взять мальчика на руки, он все никак не унимался.

– Тихотихотихо… Тихотихотихо… Выйди отсюда. – Это к матери. – Вот так, вот так, мой хороший мальчик… Мой умный мальчик…

Нелли широко открыла рот за новой порцией воздуха, но Лина ее упредила:

– Иди на кухню, там поговорим. И не шуми мне тут.





Пришлось выйти. Успокоив малыша, Лина тоже вышла.

– Ты куда? – окликнула ее Нелли, увидев, что дочь отклонилась от маршрута.

– Пописать можно? – язвительно осведомилась Лина. – Пойди сядь, успокойся, в твоем возрасте нервничать вредно.

Насчет возраста, это она, конечно, шпильку пустила. Не может не сказать гадость матери. Никакого уважения.

В кухне Нелли разыскала сигареты и нервно закурила. Ей опять хотелось пить, но она вспомнила о встрече с продюсером и решила притормозить. Нет, всетаки отхлебнула глоточек, пока Полька не видит. Сил нет терпеть.

– Ну? – спросила Лина с кухонного порога. – Чего ты разоралась? Ты и без меня знаешь, что это такое. И с каких это пор ты по моим сумкам шаришь?

– Я не шарю, – бросила Нелли с надменностью графини, которую недавно играла в костюмном фильме. – Нечаянно зацепила, она и выпала.

– И что тебе неясно? – столь же насмешливо продолжала Лина.

– Да ты с ума сошла! – завизжала мать, забыв про графиню. – Живо на аборт! Мало тебе одного байстрюка?

Лина больше не слушала, глядя на мать с отвращением, доходящим до тошноты. И почему ее считают красавицей? Ну высокая, ну ноги длинные… И больше ничего.

Нелли в последнее время сильно сдала позиции. Ее стало разносить. Она сидела на «освенцимских», как говорила Лина, диетах, качалась на тренажерах, чуть где целлюлит, бежала на липосакцию. При этом вид у нее был, решила Лина, как у полуобглоданной курицы. Появляться в бикини больше нельзя: липосакция вырыла борозды на животе и на бедрах. Их разминали, разглаживали, массировали, полировали, но это не больното помогало.

Сзади на шее появилась выраженная холка. Один врач сказал, что это климактерический горб, и Нелли разоралась, устроила истерику, требовала, чтобы его уволили. Больше в ту клинику не пошла, сказала, что ноги ее там не будет. Но холка от этого нисколько не уменьшилась.

Однако еще страшнее, казалось Лине, выглядело лицо. Это убитое ботоксом лицо оставалось неподвижным даже в минуты сильного волнения. Как воском залито. Никакой мимики. И это актриса?! Лина считала, что из всего мирового репертуара ее матери больше всего подходит роль Франкенштейна. Можно утверждать без проб и без грима.

– Я не дам разводить тут детсад! Это мой дом!

– Корсакова не тревожит по ночам?

Выпад подействовал: Нелли замолкла, злобно уставившись на дочь.

* * *

Их квартира когдато принадлежала знаменитой оперной певице Корсаковой. Чего только о ней не рассказывали, кого только не записывали ей в любовники! И Сталина, и Берию, и какихто маршалов… Впрочем, Берия тоже был маршалом. Ну так еще парочку до кучи.

Корсакова дожила до весьма преклонного возраста, похоронила всех своих домработниц и приживалок. А когда она – дряхлая и беспомощная – осталась совсем одна, к ней, рассказывали недоброжелатели, и втерлась в доверие молодая да ранняя Нелли Полонская. Клялась, что будет ухаживать, как за родной матерью. С мужем фиктивно развелась и сумелатаки прописаться в квартире Корсаковой.