Страница 43 из 82
Карета подкатит к дому, русских дипломатов подсадят на ступеньки и, едва дверцы захлопнув, коней погоняют кнутом, будто кто скачет следом. И всё тайно, молча, с лицами, застегнутыми на застежки.
Вокруг отеля дипломаты, и английские, и испанские, и австрийские, роились, как мухи. Нюхали, что привело российского царя в Париж. Но ни Петр, ни люди его и слова не говорили о причинах приезда. На вопросы отвечали неопределенно и все больше рассуждали о красотах Парижа или, уж когда настойчиво припрут, кивали любезно головами и — в сторону.
Шафиров с Куракиным между тем рассказывали, что в загородном доме, куда их ежедневно возят, никто не живет, но обставлена резиденция богато. Почет русским оказывается достойный, но французы ведут речи о проезде своих купцов через земли российские к китайским и индийским границам. Обещают выгоды для России из того большие. Жалуются, что морем в восточные страны ходить им и далеко, и небезопасно, так как страдают купцы на воде от каперства. Говорят: едва-едва из трех кораблей один приходит не разграбленный морскими разбойниками. О мире же со шведами пока молчат.
Куракин разговоры те пресечь хотел, сказавши, что предприятие о проезде через российские земли — дело большое и о том-де им вести переговоры не велено.
Шафиров намекнул: можно, мол, и о том поговорить, но позже, решив главное, для чего они и прибыли в Париж. Улыбался при этом, кланялся. Научился у хозяев любезности расточать.
Куракин же — человек по натуре жесткий — стал французов вводить в оглобли чуть ли не силой. И с одной стороны заходил, и с другой, и за гриву хватал, и с хвоста примеривался. Но французы, как намыленные, из рук выскальзывали. И всё будто имели что-то за спиной и даже сказать сие тайно хотели, но лили и лили пустые слова.
Шафиров за дни тех разговоров осунулся. А Куракин, здоровьем и так не крепкий, желчью налился, и принять его можно было вполне за арапа или иного какого африканца — до того стал желт. Но под остреньким носиком у Куракина торчали крепкие зубы. Злобы набрался он, и его уже осаживать приходилось, чтобы с руганью откровенной не лез.
Петр волнения не выказывал, и ежели судить по нему, сказать можно было одно: все идет хорошо.
В переговорах царь участия не принимал, все свое время отдавая поездкам по Парижу.
Петр бывал и в аптеках, ездил на фабрики. Возвращался часто затемно, в перепачканном камзоле — в Париже стояла невиданная жара и пыль застилала улицы, — но неизменно оживленный. Глаза так и блестели. Наскоро споласкивал лицо, садился обедать. Ел так только, чтоб сытому быть, а что подадут — неважно. К столу звал спутников и дотошно выспрашивал о том, что было говорено на конференции в загородном доме и как.
Слушал ответы Шафирова и Куракина внимательно. Часто переспрашивал и бывал крайне недоволен, если выходила какая неточность. Хмурился, вскакивал из-за стола, ходил по комнате, заложив руки за спину. Неожиданно поворачивался и, уставившись в глаза, торопил, если дипломаты показывали нерешительность в суждениях.
— Ну, ну же, — говорил, словно коня погонял, — не вижу мысли четкой.
Дипломаты к Петру со вздором нестоящим ходить не смели.
В один из дней русский царь попросил аудиенции у герцога Орлеанского — регента малолетнего французского короля. Аудиенция была представлена ему незамедлительно. Петр поехал на встречу с герцогом настроенный благодушно. Вернувшись в отель, сел за стол, сказал денщику:
— Что стоишь? Водки подай и капусты соленой натряси. Взял стакан твердыми пальцами, выпил медленно, прихватил щепоть капусты. Жевал долго, с хрустом. Проглотив, взглянул на дипломатов, сидевших тут же:
— Чего закисли-то? — Ткнул пальцем в Куракина: —А ты плох, вижу. Здоровье твое державе Российской принадлежит, и помнить о том ты повинен.
Взял еще щепоть капусты, но до рта не донес. Положил назад, в блюдо. Подумал с минуту, сказал:
— Завтра французы заговорят по-другому, и вы к тому будьте готовы.
Переговоры с того дня и впрямь покатились, как по гладкой дорожке.
О чем говорил Петр с герцогом Орлеанским, никому не ведомо. Но дипломатам своим, дабы знали и при разговорах не попали впросак, сказал Петр, что получил он известие верное о переписке двора английского с австрийским относительно наследника Алексея. А из переписки той видно, что англичане выгоды из беды российской сыскать хотят.
— Имя Алексея по всей Европе сейчас треплют, и каждый царевича в свою сторону тянет. Ах, Алексей, Алексей…
Говорили, по обыкновению, вечером. На столе стояла одна свеча, и абажур свет ее вниз направлял. Петр же при словах тех поднялся и отошел в сторону. Лица его видно не было. Но голосом все же волнение выдал.
И еще сказал:
— Франция, как сладкая начинка в пироге, между землями англичан и немцев лежит. И начинку ту и одному и другому съесть хочется. У французов один путь — к миру с нами, и к миру на годы долгие. Вот сие герцогу растолковать мне и удалось. И он закономерность сию понял.
Офицер Румянцев после поездки к Эренбергову замку в Вену не вернулся. Не выходя из кареты, Толстой сказал ему:
— Господин офицер, полагаю, здесь, близ замка, вам остаться следует.
Стукнул в переднее оконце перстом. Карета съехала к обочине. За обочиной спуск крутой, внизу дома деревушки краснеют черепичными крышами. Над трубами поднимаются дымы. Мирные дымы. Картина, не часто в Европе видимая по нынешним беспокойным временам.
— Как сюда ехали, — сказал Толстой, — приметил я трактир у дороги. Кто бы из замка Эренберг ни вышел, мимо трактира сего не пройдет.
Когда ехали в замок, Петр Андреевич дремал, вроде бы похрапывая даже, а вот все разглядел и все запомнил.
— В трактире, — сказал, — тебе, дружок, и остановиться надлежит. Думаю я, что наследника после нашего визитования из крепости увезут.
С неудовольствием Толстой достал из-под камзола толстенький кожаный мешочек. Встряхнул. В мешке звякнуло. Толстой губами пожевал, но все же тесемочку на мешке начал развязывать. Узелок был тугой, и Толстой возился с ним долго. Офицер сидел молча. Толстой взглянул на него осуждающе: вот-де какую ты мне неприятность доставляешь. Наконец с узелком справился и, расставив колени, в подол камзола высыпал золотые. Стал считать. Отсчитав, сколько полагал нужным, протянул офицеру. Сказал:
— Коней купите, господин офицер, а когда наследника из замка повезут, за ним последуйте. И ни-ни царевича потерять из виду. Ответ за то — голова…
Не удержался, добавил назидательно:
— Дело хотя и государственное, но помнить надобно: деньги счет имеют. — Пальцем погрозил: —Знаю я вас… А коней добрых купите.
На том расстались. Карета Толстого покатила в Вену. Румянцев поглядел ей вслед и зашагал по кремнистой дороге к трактиру. Шел, посвистывал: уверен был, не уйдет от него наследник. Нет, не уйдет!
Коней офицер купил в тот же день. Двух караковых жеребцов. Лошадки на высоких бабках, стройные, подбористые. Зубы — сахар кипенной белизны. Хоть в сказке Ивану-царевичу скакать.
Хозяин трактира, что лошадей привел, языком только щелкал:
— Огонь… Огонь…
Но Румянцев на то внимания не обратил. Знал — цену набивает. Тоже на базарах-то бывал, видел. Перевел разговор на другое. Поинтересовался, куда дороги ведут через деревушку.
Хозяин с немецкой обстоятельностью присел на корточки и, чертя прутиком по пыли, рассказал:
— Эта на Вену. Та на Инсбрук. Выведет она к Мантуе, во Флоренцию, и по всей Италии дальше. Вот эта — малая дорожка — объезд… Завалы в горах были… Объезд ведет к дороге, что на Инсбрук уходит.
Поднялся с корточек, рукой в горы показал:
— Вон объезд тот, господин офицер.
— Да-да, — понял Румянцев. Заулыбался: — Пора выпить нам по стаканчику.
— О-о-о, — хозяин распустил морщинки на благодушном немецком лице, — это правильно. Лошадки будут легче на ногу.
Немец сходил в дом, вынес стаканчики, налил доверху. Чокнулись по-русски. Стаканчик шнапса тот позже большим добром для Румянцева обернулся.