Страница 6 из 16
Досмотрев иллюстрации, я с удивлением глянул на варана, скорчившегося в углу. Тот закрыл морду лапами, как будто ему было невыносимо стыдно, и пытался втиснуться в промежуток между стеклянной горкой и стеной. Теперь он наверняка жалел о том, что его предки с Комодо достигли такой длины. Женщина взяла книгу из моих рук и положила ее на круглый столик, покрытый вязаной салфеткой. Она смотрела на меня, нахмурив брови, и укоризненно качала головой. Хотя она и была моложе, чем я, сейчас она походила на учительницу. Мне тоже стало стыдно и захотелось забраться к варану за шкафчик. А вдруг госпожа учительница пожалуется родителям, что я вожусь с варанами, что не умею применять на практике категорический императив, хотя и треплюсь о Канте в малостранских кабаках, что я не выполнил домашнее задание и не написал книгу, что, вместо того чтобы работать над ней, я тратил свое время на бесцельные прогулки вдоль стен и заборов садов, что в моем мозгу не появилось ничего, кроме неоформившихся мыслей, наполненных ароматами просторов и нечеткими ритмами.
Тут варан встал и, по-прежнему с опаской косясь на женщину в черном платье, открыл футляр, лежавший на горке. Вынул из него виоль д'амур и пристроил ее под свою нижнюю челюсть, предварительно отодвинув в сторонку мешающую складку кожи. В другую лапу он взял смычок и заиграл вальс. К нестройным звукам примешивался его неумолчный скулеж, иногда напоминающий собачий вой. Я подошел к женщине, медленно и торжественно поклонился ей и обнял за талию. Мы стали танцевать, неловко кружа среди обитых кожей стульев и светильников на высоких металлических ножках. По комнате разносились меланхолические звуки виолы и завывания ящера.
Однако, судя по всему, во время игры варан забывал о своих страданиях, музыка все больше увлекала его, завывания постепенно стихли, инструмент звучал все громче и радостнее, мелодия становилась все более ликующей и агрессивной. Он выбрался из своего угла и направился к нам с виолой под подбородком, он играл не хуже главного скрипача в самый разгар цыганского праздника, он повизгивал и хвостом по полу отбивал такт. Радостная улыбка на его морде сменилась дьявольской ухмылкой. И женщина тоже менялась. Ее лицо было уже лицом не учительницы, а скорее испуганной девочки, она с ужасом глядела на скалящуюся тварь и льнула ко мне. Я ласково гладил ее по волосам. Не бойся, я с тобой, я не позволю варану сожрать тебя. Она шептала: «Я очень тебя люблю; если нам удастся вырваться из когтей этого ужасного животного, давай вместе уедем куда-нибудь, где нет никаких гнусных варанов, ведь должно же где-нибудь отыскаться такое место, еще недавно трехметровые вараны жили только на Комодо, а теперь они повсюду; когда я еду в метро, они сидят напротив и раскачиваются, я вынуждена всю дорогу смотреть в их тупые морды, на работе моим новым начальником назначили варана, он хватает меня лапами за плечи, когда я печатаю на машинке, делает мне гнусные предложения…» Варан подошел к нам вплотную, он стоял, открыв пасть, полную жутких блестящих зубов, и играл дикую венгерскую мелодию, он притопывал ногой, так что стены тряслись и покрывались сетью трещин, похожих на разлапистые корни, и громко взвизгивал. Но и с меня спало оцепенение, я больше не боялся зубов варана, не чувствовал потребности отчитываться перед кем-то, оправдываться, что не сделал задания, теперь я знал, что никакого задания нет, что есть лишь неспешно текущая река бытия с ее струями и запахами и то незнаемое и нежданное, что зреет внутри течения.
Варан оборвал музыку на середине такта, оттолкнул меня с такой силой, что я отлетел в угол, и кинул мне вслед инструмент – это означало, что теперь настала моя очередь играть. Потом он обнял женщину и принялся танцевать с ней удивительное варанье танго. Я разозлился, но от падения у меня перехватило дыхание, так что я не смог сразу же встать и броситься на варана. Женщина была полумертвой от страха, варан таскал ее по комнате, как тряпичную куклу, и при этом хриплым голосом напевал мелодию без слов и выделывал над безжизненным телом замысловатые па. Выполняя очередную танцевальную фигуру, они упали на ковер, и варан с непристойным фырканьем запустил лапы в декольте женщины. Я опомнился, в два прыжка подскочил к ним и изо всей силы врезал варану инструментом по голове.
Как только виоль д'амур разлетелась в щепки от удара о вараний череп, раздался ужасный грохот и стены, окружавшие нас, рухнули. Когда пыль осела, я увидел, что мы оказались на обширной равнине, поросшей желтой травой и низким сухим кустарником. С одной стороны на горизонте равнина спускалась к портовому городу, дома которого были издали похожи на камешки, рассыпанные вокруг овального морского залива. Единственным зданием на этой пустынной равнине оказался Национальный музей. Он стоял в сторонке и был такого же размера, как пражский, но только весь стеклянный; сквозь прозрачные стены было видно, как по пустым коридорам летает, медленно взмахивая могучими крыльями, андский кондор. Варан неуверенно встал, держась обеими лапами за голову. Он снова начал бояться и прятался за меня, чтобы женщина его не заметила. Меня тоже покинула смелость. Женщина поднялась, дрожа от злости, и сердито прошипела нам: «Я с вами еще разберусь!» Я предпочел отступить, подталкивая варана, который держался сзади за мою рубашку: он уткнулся в нее головой и плакал. Однако женщина оставила нас, она направилась к стеклянному зданию; мы слышали, как она бормочет себе под нос: «Вы за это ответите, кретины» и «Черта с два тебе поможет, что ты вымирающий вид, да и второй идиот тоже свое получит». По стеклянному пандусу вдоль стеклянных скульптур она подошла к главному входу и ступила внутрь. Было видно, как она поднимается по стеклянной лестнице, как медленно проходит по коридорам, кондор кружил над ней, иногда касаясь крылом ее волос. Не нужно ли мне следовать за ней? Меня манили холодное стекло и острый клюв кондора. Тем временем варан схватил зубами какую-то веревку, привязанную к спинке кровати. Он повернул голову и посмотрел на меня собачьими глазами. Я грустно улыбнулся и лег на затхлую постель. Варан неспешно тронулся в путь, сжимая в пасти веревку, она натянулась, и кровать, дернувшись, рывками поехала по полю. Я лежал на спине и смотрел в ясное небо, иногда слышался хруст сухого куста. Скоро варан начал напевать какую-то песенку, я не слишком прислушивался, разобрал только:
В колючих кустах,где кончается сад,спрятан арабскийбеcценный клад.Серебряных храмовты утром сиянье узришь,если к садовой оградеползком поспешишь.К вечеру мы добрались до окраин портового города. Варан все тащил и тащил мою кровать. Сначала мы миновали квартал шикарных вилл, белые стены которых просвечивали сквозь темную листву садов. Потом кровать ехала по асфальту полупустых широких улиц, где красные лучи заходящего солнца, проникая сквозь просветы между домами, падали на большие надписи, что украшали фасады из неоштукатуренного кирпича, и заставляли ослепительно вспыхивать хромированные детали тех машин, что изредка обгоняли нас. Наконец мы затерялись среди извилистых улочек старого припортового квартала, которые порой настолько сужались, что кровать застревала между двух стен; тогда варан поворачивался, терпеливо высвобождал кровать и выбирал другой путь. Я проезжал совсем рядом с мужчинами и женщинами, которые сидели за столиками у входа в маленькие пивные; не вставая со стульев, они пожимали мне руку и что-то кричали на незнакомом языке. Маленькая черная собачка вскочила на постель, немножко прокатилась и убежала. Люди вставали, трепали варана по холке, как лошадь, кто-то принес кувшин и пытался напоить варана вином, засовывая его голову в кувшин. Варан добродушно отстранял всех лапой и невозмутимо тянул меня дальше. Скоро в конце одной из улочек показалась пристань. Алое солнце на горизонте уже коснулось моря; пристань была пуста, только несколько ребятишек бегали с мячом по большому асфальтовому пустырю, их тени мелькали на отдаленных фасадах длинных нежилых домов, красных от света заходящего солнца. На другом конце пристани кран разгружал огромное белое судно.