Страница 72 из 96
И несколько драгоценных минут мечтаю о возвращении.
Одного я пока не знаю: как мои мечты поблекнут в сравнении с реальностью.
Поворачивая назад, я чувствую себя единственным человеком во вселенной. Никто здесь до меня не доберется. Даже если остальные явятся в скафандрах, они будут от меня изолированы. Я одновременно совершенно беззащитен и совершенно укрыт.
Потом я невольно вспоминаю то, что старался забыть. Есть кое-кто, способный встать без скафандра рядом со мной, встать как равный. Женщина, тоже изгнанная сейчас на Марс. Связанная со мной чем-то иным, нежели любовь, но не менее сильным.
И это чувство гораздо сильнее ненависти.
Когда пришло первое известие, я пребывал в своего рода мистическом трансе.
Один из больших многомодульных геодезических куполов единственного поселения на Марсе был отдан под посадки гигантских цереусов — ветвистых кактусов, возвышающихся почти на двадцать пять футов (столь же высоких, как столетние растения, хотя их всего пять лет назад вырастили из генетически модифицированных семян). К фантастическому росту их вынудила воля бэннекеровского психокинетика, моего предшественника.
Теперь кактусы — как и люди — мои подопечные. Мы с моей подругой по изгнанию отвечали за здоровье и непрерывное функционирование и тех и других.
Я предпочитал ухаживать за кактусами.
Вот и сейчас, тронув кончиками пальцев один массивный, бочкообразный ствол, я растворился в его плоти. Скользя между деловитыми клетками кактуса, я восхищался ощущением от надежно спрятанных запасов влаги. Все дальше и дальше в ствол уходило мое второе «я», бомбардируемое искаженными сенсорными данными — чтобы разобраться в их мешанине, у меня ушли годы. Вот эти пахнущие эстрагоном, ворсисто фиалковые клубки — хлоропласты, вон те набухшие электричеством искры — вакуоли. Я упивался вегетативной безмятежностью, почему-то отличной от сходных механизмов в человеческом теле…
Еще глубже, теперь под почву, в неестественно толстые и длинные волокнистые корни, где ощупью, слепым тропизмом[51] выискиваю влагу, ледяными слитками заключенную под поверхностью Марса. Жажда-ищет, жажда-ищет, жажда-ищет…
Кто-то тряхнул меня за плечо. Я почувствовал это будто из далекого далека. Втянув назад психокинетические зонды, я вернулся в собственное тело.
Жоэль Фурье, аэролог колонии, убрала руку. Наверное, у меня в лице она прочла раздражение, так как настороженно отступила на шаг.
— Я не стала бы вам мешать, доктор Строуд, не будь дело столь важным. Экспедиция возвращается, а у нас проблемы.
Английский был lingua franca[52] марсианской колонии. Фурье говорила на нем с приятным акцентом. Одета она была в белый стеганый комбинезон с нашивками Европейского Управления Аэронавтики, украшенный изображением антикварной ракеты «Ариана». В восемнадцать лет (такой умудренный возраст!) она была ветераном своей профессии. После трех лет знакомства я не знал о ней ничего, кроме голого минимума (внешность, имя и возраст), и знать не желал.
— Что за проблемы?
— Медицинские, разумеется. Выразились они неясно, но это очевидно.
— Пусть этим займется Санжур. — Я отвернулся. — Сейчас ее смена.
— Доктор Санжур не отвечает. Она заперлась у себя.
— Вот черт! Скорее всего клетки сжигает. Ладно, пойдем, вытащим ее из постели, пока она не задымила себе всю кору головного мозга.
Кактусы росли на импровизированных клумбах с грубой марсианской почвой, между ними вились дорожки из плавленого камня с керамическим покрытием и тончайшими бороздками: чтобы не оскальзываться, если при «доении» кактусов часть влаги прольется. Я последовал за Фурье к выходу из купола. Мне хотелось думать, что церусы тянутся ко мне, не желают отпускать, стремятся обнять дружелюбными смертельными сучьями.
Два жилых купола были разделены на усеченные сегменты, которые открывались в центральный общий холл, заставленный креслами и растениями в кадках.
Почуяв неладное, у двери Санжур столпились остальные колонисты. На их комбинезонах красовались нашивки множества стран и организаций, из которых состояло Сообщество. В проникавшем сквозь прозрачную крышу купола свете слабого марсианского солнца их лица казались почти белыми. Эти молодые мужчины и женщины нервно переминались с ноги на ногу и перешептывались. Дайте дорогу парии, который держит в своих руках ваши жизни, ребята…
Расступившись, они расчистили мне проход к двери. Я нажал кнопку ОТКРЫТЬ на панели безопасности. Загорелся красный огонек ЗАКРЫТО, панель пискнула, дверь осталась запертой.
— У кого код оверрайда?
Вперед выступил мальчишка, в котором я узнал одного из астрономов.
— Хольтцманн оставил коды мне, — сказал он. — Но не знаю, можно ли вторгаться в частную жизнь доктора Санжур…
Глаза мне словно бы затянуло алой пеленой.
— Послушай, малыш, вот-вот прибудет транспортер, битком набитый больными коллегами, а один из двух имеющихся медиков заперлась в своей комнате и почти наверняка сжигает ради кайфа свои гребаные нейроны. Я бы предположил, что ситуация достаточно близка к критической, чтобы вторгнуться в частную жизнь кого угодно. Но если тебе это видится иначе…
Пожав плечами, я сделал вид, что собираюсь уходить.
— Нет-нет, конечно, вы правы. Я просто не подумал… Послушайте, я сейчас же открою.
Он лихорадочно нажал несколько кнопок, и дверь скользнула в стену.
Я переступил порог.
В комнате лежало распростертое нагое тело, которое я знал — изнутри и снаружи — едва ли не лучше, чем мое собственное. Ами безвольно раскинулась на кровати. Глаза у нее были закрыты, по подбородку сбегал ручеек слюны. На первый взгляд, просто спит. Но нет. Она растворилась в ею же вызванном, ею же поддерживаемом пожаре почти оргазмического удовольствия, сгорая на погребальном костре, топливом в котором служат клетки мозга, и если предаваться этому слишком долго, дело закончится смертью.
Внезапно меня захлестнули жалость и отвращение к нам обоим. Что за несчастные калеки! Как мы дошли до такого убожества? Я стараюсь затеряться в не-мыслях кактусов, Ами подсела на сжигание клеток? Как?..
Впервые я увидел Ами обнаженной еще на Земле. Она впорхнула в мою клинику биоскульптурирования воплощением капризной, страдающей ипохондрией светской дамы с уймой денег, которая может побаловать себя общим соматическим тонизированием под моими умелыми и (сейчас я это признаю) более чем готовыми руками. Я был совершенно одурачен.
Лишь позднее (когда она с успехом запутала и снабдила минами-ловушками мои способности психокинетика, от чего я едва не обезобразил раз и навсегда другую пациентку) я узнал, что она такой же клеткогляд, как и я. И не какой-нибудь там непритязательный дрессировщик клеток, нет — у нее была собственная процветающая клиника невропатологии, где лечили болезни Альцгеймера, Паркинсона и тому подобное.
Клинику она бросила после смерти сестры — смерти, которую я, предположительно, мог предотвратить.
И из мести стала преследовать меня.
Когда я вывел ее на чистую воду, последовала схватка. Больше чем схватка. Психическая битва, которая велась попеременно на территории наших тел, война, в которой оружием были сосуды и клетки, органы и кости.
До взаимного убийства мы не дошли — не из сочувствия, а по неспособности. Наши таланты были равны, и ни один не мог получить перевес.
Так мы и стояли посреди отдельной палаты Ами в моей клинике: окровавленные, контуженные, с распухшими лицами и переломанными костями. Наши умелые тела уже начали автоматически себя исцелять. Оставалось только решить проблему, что делать дальше.
Я чувствовал, что и Ами отчасти разделяет смущение, раскаяние и беспокойство, которые испытывал я. За несколько долгих минут мы прозондировали друг друга так глубоко, установили такую извращенно тесную физическую близость, что слов уже почти не осталось.
51
непроизвольная моторная реакция на внешний раздражитель.
52
Лингва франка (лат.) — язык, используемый людьми разных стран; первоначально — общепонятный смешанный язык из элементов романских, греческих и восточных языков, служащий для общения в восточном Средиземноморье.