Страница 19 из 96
— Пиволюбы поистине вышли в люди, — сказал Хонимен (как надеялся) с непревзойденным сарказмом.
Но Эрлкониг не клюнул.
— Изнеженный работник — продуктивный работник.
Хонимен фыркнул:
— И это ты называешь работой?
Эрлкониг сделал обиженное лицо.
— Слушай, приятель, если ты считаешь, что управлять мировой финансовой империей легко, может, сам попробуешь? И вообще это должно было быть твоим делом. Если бы ты не дезертировал, мне не пришлось бы подбирать вожжи.
— По-моему, ты заговариваешься, — улыбнулся Хонимен, а потом, опомнившись, выдохнул: — Мировой?
— Забудь, что я это говорил, — небрежно отмахнулся Эрлкониг. — И давай перестанем препираться. Я хочу тебе кое-что показать.
Порывшись в карманах штанов, Эрлкониг достал спондуликс. Хонимен его взял. Чернила расплывались, изображенный на лицевой стороне сандвич больше походил на стопку оладий, а Хонимен на обороте был изображен с унылым взглядом и фурункулом на носу.
— Я бы уволил того парня в печатной, кто за это в ответе, — сказал он, возвращая банкноту.
— Это не мы, — с жаром отозвался Эрлкониг. — Это подделка.
Раньше Хонимен думал, что его уже ничем не удивишь, но подделка застала его врасплох. Почему-то у него было такое ощущение, будто надругались над ним лично. Мало того, что Пиволюбы от его имени печатают спондуликсы, ладно, они в конце концов его друзья. Но чтобы с его физиономией вольничали чужие люди, да так, будто она всеобщее достояние?! Он чувствовал себя запятнанным, к горлу подступила тошнота. Теперь он знал, каково быть Моной-Лизой или Статуей Свободы.
— Нам нужно их остановить, — сказал Хонимен. — У тебя есть предположения, кто за этим стоит? Тебе удалось их выследить?
Эрлкониг рассмеялся.
— Помедленней, старина. Ты не с той стороны на это смотришь. Мы будем это не останавливать, а поощрять. Мы же не правительство, нам монополия не нужна. Чем больше в обращении спондуликсов, тем лучше. В этой стране богатств хватит на всех, надо только высвободить их из оков государства. Пусть кто хочет дублирует спондуликсы. Они только помогут нам подорвать доллар.
Хонимен встал.
— Ушам своим не верю. Меня ославят на весь свет как какого-то жуткого горбуна, лишь бы ты и дальше мог набивать сундуки? Это почти последняя капля, Эрл. Предупреждаю, у меня сильное искушение прикрыть всю лавочку.
Эрлконига его слова как будто не тронули.
— И как же, старина? У нас в кармане целый город и правительство штата.
— А как насчет федералов? Их ты пока не контролируешь. Готов поклясться, они будут счастливы узнать про спондуликсы. Если уж на то пошло, даже странно, что они до нас еще не добрались.
Такая возможность Эрлконига как будто обеспокоила.
— Ты же не настучишь на нас федералам, правда, молекулка?
Хонимен скрестил руки на груди.
— Очень даже могу.
Внезапно альбинос переключился на бесшабашное дружелюбие.
— Зачем нам говорить такие вещи? Никто никого предавать не будет. Слушай, ты про большую вечеринку завтра вечером слышал? Празднуем новоселье на пивоварне. Обязательно приходи и приводи свою девушку.
Он проводил Хонимена до выхода из цистерны.
— И не тревожь себя по пустякам, молекулка. Все под моим строжайшим контролем.
Дверь в цистерну захлопнулась прежде, чем Хонимен смог объяснить, что именно это его и тревожит.
Снаружи под руководством Выс Разреша и СпецЭффектов разгружали большую грузовую платформу. На ней привезли огромную деревянную бобину с каким-то странным толстым кабелем.
— Для чего он? — поинтересовался Хонимен.
Оба как будто удивились, что Хонимен не знает.
— Особые поликарбоновые волокна, свитые в самый крепкий кабель, какой только известен человечеству, — высокопарно ответил Выс.
— Для вечеринки, — добавил Спец. — Ну знаешь… Великий Проход.
— О, — отозвался Хонимен, ничего не поняв. А потом отправился повидаться с Эдди.
Она пообещала, что сегодня даст ему ответ.
По пути к ее дому Хонимен прошел мимо уличного музыканта. В открытом чехле гитары перед ним лежала мелочь, банкноты по доллару и спондуликсы. У встроенного в наружную стену банкомата женщина забирала спондуликсы, выплевываемые прорезью для наличных. Мальчишка на мопеде остановился поглазеть на Хонимена. Достав из кармана спондуликс, паренек рассмотрел его и выдохнул:
— Ух ты!
Хонимену показалось, он сходит с ума. Сам мир как будто стал с ног на голову, превратился в вымышленную страну, где все являлось осколком его навязчивой идеи — спондуликсов. Он лихорадочно надеялся, что ответ Эдди окажется именно тем, который он ищет, и тогда они смогут начать жизнь заново.
Открыв входную дверь собственными ключами (в августе, после Ночи Оленя они с Эдди обменялись связками), он вошел в подъезд и, поднявшись к квартире, постучал. Никакого ответа. Тогда он отпер и дверь.
Мебели в жилище Эдди всегда было немного, и вид здесь был почти не жилой, поэтому в первое мгновение Хонимен даже не заметил, что теперь оно совершенно голое. Лишенное всех личных вещей.
На туалетном стоике лежал конверт, а в нем — письмо:
Милый Рори!
Пожалуйста, прости меня. Все эти месяцы были ложью. Я ни за что не хотела причинить тебе боль. Но о браке не может быть и речи. Прости меня. Когда-нибудь ты поймешь, что я по-прежнему тебя люблю. Честное слово.
Хонимен опустился на голую кровать. Слезы запутывались в бороде и потому с подбородка не падали.
Он плохо помнил, как добрался назад в «Старый погреб», и еще хуже — что случилось, когда он оказался внутри. Лучше всего сохранился в памяти нескончаемый поток соболезнующих Пиволюбов, чьи лица словно выступали из тумана, чьи губы произносили доброжелательные, но бессмысленные слова, от которых ему ничуть не становилось лучше:
Кожа, обняв за талию Клепки: «Она была сукой, Хонимен».
Клепки поддакивает: «Да, мы с самого начала знали. Тебе без нее лучше».
Иларио Фументо читает с библиотечного бланка заказа: «Вот наблюдение, которое я сделал недавно и которое поможет тебе взглянуть на случившееся со стороны, Рори. „Когда мы путешествуем по чужому штату, вид номерного знака машины из родных краев всегда пробуждает острую, но преходящую меланхолию“».
Пед Ксинг в шафрановом балахоне: «Помедитируй над таким коаном, Рори: „Если вселенная постоянно расширяется, то где же она покупает себе одежду?“».
БитБокс, неся за ручку кастрюлю и помешивая в ней какую-то странную жижу: «Попробуй, старик. Шоколадное гаспаччо. Вмиг тебе мозги вправит».
И наконец, Зуки Нетсуки, которая просто застыла перед Хонименом и в лице которой читалось искреннее сочувствие. Сказав «Мне очень жаль, Рори», она нагнулась целомудренно поцеловать его в лоб.
Со временем все оставили Хонимена наедине с его страданиями. Он был даже рад. Ему хотелось упиваться самоедством и старой доброй жалостью к себе.
Его жизнь — сплошная неудача. Он запорол все, за что бы ни брался. Его не любят, да он и не заслуживает любви. Эдди бросила его потому, что он такой безнадежный идиот. Кто в здравом уме станет связываться с парнем под сорок, который до сих пор заправляет закусочной и который позволил, чтобы его единственное выдающееся изобретение, спондуликс, присвоили себе отбросы общества? А слова о том, что она по-прежнему его любит, лишь попытка пролить бальзам на раны. Она слишком милая, чтобы честно сказать, что на самом деле о нем думает. И вообще записка была слишком короткой. А перечисляя его недостатки, можно исписать целую пачку бумаги.
Нет, это очевидно, как его обезображенный портрет на поддельном спондуликсе: он никчемная личность.
Он чувствовал себя трубчатым червем на дне Тихого океана: вселенная, как футляр, не шире его собственных усталых плеч, и со всех сторон давит чернота.
Какой тогда смысл жить дальше?
Несколько часов спустя Хонимен встал с дивана в уголке, на котором сидел. Бесцельно добрел до Цистерны Номер Один, без стука толкнул дверь.