Страница 4 из 117
Во всяком случае, равновесие сил восстанавливалось.
– А где Шевроле живет? – спросил я. И сразу понял, что сморозил какую–то глупость. Все с насмешкой, так уж мне показалось, стали меня разглядывать.
– Во–он за больницей. Палисадничек там, лодка перевернутая лежит. Черная лодка. Большая. А зачем он тебе, приезжий? Давай мы тебе лучше про Савельича скажем…
– Почему кличка такая?
– Шевроле – это импортная машина. У тебя ее пет и не будет. А у него была, – сказал один.
– Когда он послом в Копенгагене работал, – добавил другой.
– Не в Копенгагене. И не послом. Просто он па подводной лодке плавал и получил за подвиг.
– Не–е! За лодку он получил другую. А эта… Под этот странный спор я и ушел.
9
За аккуратным забором, подкрашенным масляной краской, я увидел двор. Двор был выметен, дом имел ухоженный вид, крыльцо явно недавно вымыто. Посреди же двора стоял сухонький человек в телогрейке и разговаривал с рыжей собакой. Он грозил собаке пальцем, а та стучала хвостом по земле и виновато повизгивала. Я понаблюдал эту сцену из–за забора, потом поздоровался достаточно громко.
…На лице у него главным был нос. Это был огромный, бугристый, прямо какой–то учебный нос давно пьющего человека. Все свободное от носа пространство па лице заросло седой щетинкой, и еще посверкивали два любопытных глаза–буравчика. Интересное он производил впечатление.
– Зверовая? – спросил я про собаку, чтобы как–то завязать разговор.
– С той стороны, значит, с правления, – утверждал Шевроле, пропустив мой вопрос. – Мужики на крыльце сидят?
– Сидят.
– Про меня говорили?
– Было… немного, – замялся я.
– Говорили! – снова утвердил Шевроле. – Правильно говорили!
– Ну, как сказать, разговор такой…
– Не–е! Ох я им и вру! Такое воображаю, что сам иногда не знаю, чем кончить. Но все на основе… действительно произошедших событий. – Шевроле выпрямился и строго посмотрел на меня.
– А зачем сочинять?
– Ты ишо молодой. У тебя события впереди. А когда события жизни сзади, надо два правила: чтобы в избе и на дворе было чисто, а в душе интересно. Ну и обманешь когда. Я ж не во зло сочиняю…
Шевроле внимательно меня осмотрел, уселся на крыльцо, вынул пачку «Памира» и со вкусом закурил. Покосился на собаку и продолжил:
– Эт–та собака, про которую ты спросил, другая. Можно считать, совсем не собака. Вот перед ней у меня была со–ба–ка! Четвероногий друг человека, как говорится. Да ты чего стоишь–то? Ты садись!
Я сел.
– Верите–не–веришь, та собака была почти человек. На белковье, когда народу прет во множестве, она в лесу царь. Ее все знали, конечно. Другие собаки ишо воздух нюхают, а она уже лает. Будто сама белку сделала и на ближнее дерево посадила. Охотники народ, конешно, бессовестный. Што из–под своей собаки, што из–под чужой. Абы пальнуть. А она, как увидит чужого с ружьем, сразу на пустое дерево начинает лаять. Смотрит он, смотрит, этот охотничек, и получает вывод, что у Шевроле, у меня, значит, пустолайка. На сучья голос дает. Матернется и убегит. А тут я. Сам! И собачка моя сразу к дереву, где бель эта сидит. Да–а, есть умные собаки… Та моя только на пишущей машинке не могла печатать. Все остальное могла. В кино с ней придешь – на экран смотрит, переживает. Если, конешно, история там душевная. А еще с ней был случай… Дак а что же мы на крыльце? У нас ведь дом, спиной–то…
Мы перешли в дом, вскипятили чайник. В доме было скрупулезно чисто. Я знал пьющих людей, которые такой вот аккуратностью стараются как бы компенсировать порок, загладить его, хотя бы перед собой.
– А собаку с собой не берешь? – неожиданно спросил Шевроле.
– Нет! Нету у меня собаки.
– И правильно! Нынче стоящих собак нет. Последняя правильная собака была у меня в Оймяконе в одна тысяча…
– Говорят, у вас «ветка» ненужная есть? – перебил я его.
– Разве ненужное что бывает? – вопросом на вопрос ответил мне Шевроле.
– Я заплачу, разумеется.
– Так платить не за что. Лодку эту Кодя утащил на деляну и там бросил. Неведомо где. Я молчал.
– Но самого–то Кодю сегодня в поселке видели.
– Так, может, найти его?
– Так как ты его найдешь? Разве за ним уследишь?
– Вы про собаку начали говорить.
– Я лучше тебе про медведя. У меня вниз по Реке избушка имеется. Возвращаюсь я, выходит, с сетей. II думаю про то, что забыл «Спидолу» выключить. Два часа расход батареям. Подплываю к берегу и вижу:
стоит избушка, в избушке «Спидола» орет, а перед дверью сидит медведь и слушает. Дверь закрыта, ружье в избе. «Уходи!» – кричу.
Медведь и пошел в лес. Неохотно. Помешал я ему кантату дослушать…
…Я решил разыскать неизвестного Кодю самостоятельно. Шевроле вышел со мной до калитки. Из–за пелены дождя и тумана поселок казался маленьким, заброшенным и забытым всеми: начальством, родственниками живущих здесь людей, всем остальным человечеством. Забыли, и все.
– Такое время, что даже деньги не пахнут, – загадочно резюмировал Шевроле.
10
Отыскать Кодю не удалось. Без Коди не найти лодки Шевроле. Без лодки не поплывешь по Реке. Ничего не оставалось, как пойти к учителю. Интеллигенция все–таки. Может, поймет, что мне надо плыть по Реке, что ради этого я двадцать часов просидел в самолете. Я шел к нему с неприятной робостью просителя, так как понимал, что предлагать ему деньги за каюк неудобно. Можно только взять «просто так». Но я напрасно робел заранее. Оказывается, я был с ним знаком. Только в другом образе, в других местах,
…В дальних глухих поселках живут люди с неприметным, но сильным светом в душе. Ты замечаешь его, если смотришь на человека благожелательно и ум твой не отягчен суетой. Конечно, они есть и в больших городах. Но там ты просто не видишь их, их свет теряется в многолюдстве.
Учитель был из них. Он имел обобщающую особенность для чудаков этого типа: мал ростом, сухотел, и у него были серые внимательные глаза. Эти глаза обладали свойством видеть мелочи, которые не замечают другие. Учитель рассказал мне про птичку здешних лесов, которая величиной с колибри. Чучело ее он недавно отправил в музей. Я узнал также, что в окрестностях поселка мыши «совершенно различны». На озере живут одни мыши, в кустарнике другие, около речки третьи. «Вы дайте мне мышь, и я сразу скажу, где вы ее поймали».
Весь вечер я провел в тихом прелестном мире. Я узнал о многих явлениях, которых сам бы никогда не заметил. Между прочим, учителю было всего тридцать пять лет, он окончил институт имени Лесгафта в Ленинграде и в свое время успешно делал карьеру спортсмена.
Но сейчас его мысли были заняты тем, чтобы дети, которые на лето остаются в интернате, не отрывались от леса и тундры. Я сказал о том, что эвенку и чукче гораздо интереснее алгебра, чем зверюшки родного края или умение ставить капканы.
– Я не о том. Конечно, алгебра необходима. Но они же детство теряют.
Так же просто он предложил свой каюк. Могу его взять в любое время. Я подумал о том, что удобнее попросить у седого ветерана–зоотехника, все–таки он хоть как–то меня знал.
– Не надо, – сказал учитель. – Он, конечно, отдаст, но он свой каюк любит. А я закажу другой.
На прощание он посоветовал мне сказать Шевроле о том, что он дает мне каюк.
– Зачем?
– А чтобы не считал вас в безвыходном положении. Местная психология. Человек он, знаете, своеобразный.
11
На лестничной клетке раздавались прыжки, детский голос напевал считалку:
Сделай фокус, смойся с глаз, Я поеду на Кавказ…
Я посмотрел на окно. Снега не было, дождика вроде тоже. Над поселком тяжко ползли темные тучи.
По краям они были синевато–белые, в середине темнее.
В комнату без стука вошел Шевроле. На нем был плащ, под плащом телогрейка, под телогрейкой меховая рубашка из пыжика.
«Куда это он так капитально?» – подумал я.
– Понимаешь–ли–понял! – с порога закричал Шевроле. – Лодка его гниет, а он спит. Ты плыть будешь или нет?