Страница 69 из 130
В то же утро колонисты похоронили убитых лисиц. Их стащили в лес Дальнего Запада и глубоко закопали в землю.
Нападение лисиц, которое могло бы иметь столь серьезные последствия, послужило уроком для колонистов. Отныне они уже не ложились спать, не удостоверившись, что все мосты подняты и никакое нападение невозможно.
Между тем Юп, состояние которого внушало серьезные опасения, энергично боролся с болезнью. Могучий организм обезьяны оказался сильнее, и вскоре Гедеон Спилет, который немного понимав в медицине, мог считать ее вне опасности. 16 августа Юп начал есть. Наб готовил для него вкусные блюда, которые Юп поглощал с большим удовольствием. У нашей обезьяны был маленький недостаток: она любила полакомиться, и Наб ничего не предпринимал, чтобы исправить этот порок.
— Что поделаешь! — говорил он Гедеону Спилету, который иногда укорял его, что он слишком балует обезьяну. — У бедного Юпа только и есть удовольствие — вкусно покушать. И я рад, что могу таким образом отблагодарить его за услуги.
21 августа, десять дней спустя после своего заболевания, дядюшка Юп встал с постели. Его раны зажили, и было ясно, что он вскоре поправится и будет таким же ловким и сильным, как прежде. Подобно всем выздоравливающим, он чувствовав неутолимый голод, и журналист не мешал ему есть, сколько тот хотел, доверяя инстинкту, который должен был удержать орангутанга от излишеств, — инстинкту, которого слишком часто не хватает даже разумным существам. Видя, что аппетит возвращается к его ученику, Наб был в восторге.
— Кушай, Юп, — говорил он. — Не отказывай себе ни в чем. Ты проливал за нас свою кровь, и я, во всяком случае, должен помочь тебе поправиться.
25 августа услышали голос Наба, который громко звал своих товарищей:
— Мистер Сайрес, мистер Гедеон, мистер Герберт, Пенкроф, идите сюда!
Колонисты, собравшиеся в большом зале, поспешили на зов Наба, который находился в комнате Юпа.
— Что случилось? — спросил журналист.
— Посмотрите, — сказал Наб и громко захохотал. Что же они увидели? Дядюшку Юпа, который спокойно и важно курил, сидя по-турецки у дверей Гранитного Дворца.
— Моя трубка! — закричал Пенкроф. — Он взял мою трубку! Молодчина, Юп! Я ее тебе подарю. Кури, мой друг, кури!
Юп торжественно пускал густые клубы дыма, что, по-видимому, доставляло ему огромное удовольствие.
Сайрес Смит не проявил никакого удивления и рассказал о нескольких ручных обезьянах, которые научились курить табак. Начиная с этого дня у Юпа появилась своя собственная трубка, которую повесили в комнате, возле его мешочка с табаком. Юп сам набивал ее и зажигал горящим угольком и казался самым счастливым из четвероруких. Как понятно всякому, общность вкусов лишь укрепила дружбу, связывавшую обезьяну с бравым моряком.
— А может быть, это человек, — часто говорил Пенкроф Набу. — Разве ты бы удивился, если б он заговорил?
— Нисколько бы не удивился, — отвечал Наб. — Меня больше удивляет, что он не говорит. Ведь ему не хватает только слов.
— Вот было бы забавно, — сказал Пенкроф, — если бы Юп в один прекрасный день предложил мне: «Не обменяться ли нам трубочками, Пенкроф?»
— Да, — ответил Наб. — Какое несчастье, что он немой от рождения!
В сентябре зима окончилась, и работы были возобновлены с тем же рвением.
Постройка корабля быстро двигалась вперед. Он был уже совершенно обшит, и его крепили изнутри деревянными креплениями, размягченными и изогнутыми при помощи пара так, чтобы они соответствовали всем выгибам корабля. Так как в дереве недостатка не было, то Пенкроф предложил инженеру сделать еще одну водонепроницаемую внутреннюю обшивку, которая придаст судну еще большую устойчивость. Сайрес Смит, не зная, что сулит им будущее, поддержал желание моряка сделать судно как можно более крепким.
Внутренняя обшивка и палуба были готовы к 15 сентября. Чтобы законопатить швы, строители изготовили паклю из сухой морской травы, которую забили молотком в расщелины наружной и внутренней обшивок остова и палубы; затем швы были залиты кипящей смолой, в изобилии полученной из сосен.
Корабль был оборудован как нельзя проще. Балластом служили тяжелые глыбы гранита, обработанные известью. Судно нагрузили двенадцатью тысячами фунтов. Поверх балласта была настлана нижняя палуба; внутренность судна разделили на две комнаты, во всю длину которых тянулись две скамьи, служившие и рундуками. Подножие мачты должно было служить опорой для междукомнатной перегородки. Комнаты соединялись с палубой люками с откидными крышками. Пенкрофу не стоило никакого труда найти подходящее дерево для мачты. Он выбрал молодую ель, прямую и без сучков, которую оставалось только обтесать у подножия и закруглить у вершины. Железные части мачты, руля и остова, грубые, но крепкие, были изготовлены в кузнице, в Трубах. Реи, флагшток, багры и весла — все было готово в первую неделю октября. Колонисты решили испытать корабль у самых берегов острова, чтобы посмотреть, как он держится на воде и в какой степени на него можно положиться.
За это время не были забыты и другие необходимые работы. Кораль был расширен, так как в стадах муфлонов и коз насчитывалось некоторое количество молодняка, который нужно было расселить и прокормить. Колонисты посещали также устричную отмель, крольчатник, залежи каменного угля и железа и даже некоторые части лесов Дальнего Запада, кишевшие дичью.
При этом были открыты новые туземные растения, быть может, не очень полезные, но пополнившие овощные запасы Гранитного Дворца. Это были полуденники разных видов; некоторые были снабжены мясистыми съедобными листьями, в других были семена, содержащие нечто вроде муки.
10 октября корабль спустили на воду. Пенкроф был в восторге. Спуск превосходно удался. Судно с полной оснасткой подкатили на катках к самому краю берега; его подхватило приливом, и оно поплыло под рукоплескания колонистов и особенно Пенкрофа, который не проявил при этом ни малейшей скромности. Впрочем, его тщеславие нашло себе пищу и в дальнейшем. Завершив постройку, он был назначен командиром корабля. Колонисты единогласно присудили Пенкрофу звание капитана.
Чтобы удовлетворить капитана Пенкрофа, пришлось первым делом дать кораблю какое-нибудь название. После многих предложений, которые тщательно обсуждались, все сошлись на названии «Бонавентур», ибо таково было имя бравого моряка.
Как только «Бонавентур» поднялся на волнах прилива, все убедились, что судно прекрасно держится на воде и, очевидно, будет хорошо идти любым ходом.
Впрочем, его должны были испытать в тот же день, выйдя на нем в открытое море. Погода стояла прекрасная, дул свежий ветер, и море было спокойно, особенно у южного берега. Уже в течение часа ветер дул с северо-запада.
— На корабль, на корабль! — кричал капитан Пенкроф.
Но перед отъездом необходимо было позавтракать, и колонисты решили даже захватить кое-какие припасы с собой, на случай, если плавание продлится до вечера.
Сайресу Смиту тоже не терпелось испытать судно, которое было построено по его плану, хотя он и менял некоторые детали, следуя советам моряка. Но он не так верил в него, как Пенкроф. Последний не говорил больше о путешествии на остров Табор, и Сайрес Смит надеялся, что Пенкроф отказался от этой мысли. Инженеру было бы неприятно, если бы двое или трое из его товарищей отправились в дальний путь на этом суденышке, таком маленьком, в общем, водоизмещением не более пятнадцати тонн.
В половине одиннадцатого вся компания была на борту, даже Юп и Топ. Наб с Гербертом подняли якорь, увязший в песке возле устья реки Благодарности; контрбизань была поднята, линкольнский флаг взвился на мачте, и «Бонавентур» под управлением Пенкрофа вышел в море. Чтобы покинуть бухту Союза, пришлось сначала идти под фордевиндом, и колонисты могли убедиться, что при таком ветре скорость судна вполне удовлетворительна. Обогнув мыс Находки и мыс Когтя, Пенкрофу пришлось держать круто к ветру, чтобы не отдаляться от южного берега. Несколько раз изменив галс, Пенкроф убедился, что «Бонавентур» мог идти примерно пятью румбами и прилично сопротивлялся дрейфу. Он прекрасно поворачивал на бейдевинд и даже выигрывал при повороте.