Страница 94 из 100
— А девочки, оказывается, все давно знали, — покачала головой тетка Юлия, посматривая на портреты ее сына с дочками.
Репродукции этих портретов лежали на столике, потому что у женщин была потребность время от времени смотреть на них.
— Да, — сказала Низа, — и это облегчило мою миссию.
— А я, перебирая бумаги Максима, все думала, куда подевались документы на его недвижимость. Ничего в архиве не было, кроме документов на эту квартиру на Тверской. А он, оказывается, давно все на девочек переписал. И его отец так сделал, отчего у Максима с Жанной Витальевной, его младшей сестрой, страшная вражда была.
— И что, было из-за чего враждовать? — спросила Низа, зная, что тогда не всем удавалось иметь солидное состояние.
— Виталий Мартынович оставил Максиму свою дачу в Кунцево, роскошную дачу по тем временам. А позже Максим ее обновил, расширил, как теперь говорят ревитализировал, — тетка Юлия засмеялась. — Да, почитываю умные книжки. А еще оставил денежные сбережения, хранившиеся на сберкнижке. Так о деньгах его дорогая женушка не знала, и у Максима с этим хлопот не было. А за дачу судилась. Хорошо, что незадолго до своей смерти Виталий Мартынович усыновил Максима по всем законам и завещание в его пользу составил. С тех пор имя Максим Дорогин стало для моего сына официальным. Об этом мало кто знал, все думали, что это сценический псевдоним, который он взял сразу, как попал в театр. Хотя его туда принимали как Николая Мазура. А о том, что он после усыновления сменил свои документы, знали только в отделе кадров. А там сидели отставные офицеры, люди ответственные, строгие и неразговорчивые.
А дальше Юлия Егоровна рассказала, что Максим очень любил бывать в Ленинграде, вообще, любил этот город. И когда у него появилась возможность, приобрел там хорошую квартиру на Невском проспекте, не хуже, чем этот кабинет на Тверской.
— У него же там сестра живет, которая его очень любила, хорошо принимала. Зачем было свою квартиру покупать? — спросила Низа.
— Теперь разве спросишь? — пожала плечом тетка Юлия. — Во-первых, он стеснялся обременять родственников, а во-вторых, теперь думаю, что уже тогда заботился о своих дочерях. И видишь какой, все от меня скрывал. Чего? Может, не хотел, чтобы я бухтела за прелюбодеяние с замужней женщиной?
— Думаю, ленинградская квартира перепала Ульяне, — сказала Низа. — Не девушка — огонь. Вот увидите, какое оно задорное и умное! А что же он об Аксинье не подумал? Может, на сестру Анну положился?
— Ты же говоришь, что она в Ганновер замуж собралась?
— Уже, наверное, обе вышли замуж, — сказала Низа. — Давно не отзывались, некогда, значит.
— И отдыхать ездит в швейцарские Альпы? Говорила ты, что и Раиса там последнее свое лето провела.
— Да, но, кажется, она говорила, что-то о собственности ее жениха или его родителей... Не помню уже.
— Не хотела правду говорить, прежде всего Раисе, а объяснить как-то должна была. Вот и придумала такое. На самом деле в швейцарских Альпах Максим имел виллу. В последнее время отдыхать ездил только туда, давно на сердце жаловался, а там воздух хороший, чистый, помогал ему. Так что и Аксинья получила от отца хорошее наследство.
— А дача в Кунцеве?
— Этого не знаю. Сдается мне, что девочкам она и за три копейки не нужна, как и его сестре. Придется тебе, дочка, искать на нее документы и приводить их в порядок.
— Почему же мне? У вас есть законные наследники.
Юлия Егоровна ничего не ответила, только вдруг озадачилась своей сумочкой. Извлекла ее из-под сидения и начала что-то перебирать внутри. А потом достала пакет с бумагами, уложенными в целлофановый файл, подала Низе.
— Что это? — спросила та, неуверенно прикасаться к свертку.
— Бери, не бойся, — настоятельно сказала тетка Юлия. — Я размышляла так: внуки внуками, а надежды у меня на них нет. Захотят они, значит, мы будем встречаться, но тех родственных отношений, что возникают между бабушкой и внуками при их постоянном общении, у нас, конечно, не будет. У них своя жизнь, журавлиная: прилетели-улетели. Зачем им обуза в виде старой немощной и в конце концов чужой старушки? А ты меня, чувствует душа моя, не бросишь.
— Правильно ваша душа чувствует. Если уже я вас сорвала с места, то, конечно, не оставлю на произвол судьбы.
— Так вот. А еще я подумала, что все мое счастье и благосостояние построены на советах твоего отца, этого удивительного человека, а значит, он имеет право разделить со мной их итог, имеет право унаследовать нажитое мною добро. Передаю вам свою эстафету. Так должно быть, этого требует высшая справедливость. Согласна, дочка?
— Отцу ничего не надо, — сказала Низа. — Болеет он сильно, я не хотела вам говорить.
— Что с ним?
Низа уже пожалела о своей минутной слабости. Раз мама не все знает, то чужой человек и подавно не должен знать лишнего.
— Годы свое берут.
— И то такое, — согласилась ее собеседница. — Мужчины слабее женщин. Это мы скрипим долго. Но это не меняет дела. Я переписала все свое имущество, движимое и недвижимое, на тебя, так как ты — его дочь. Но погоди возражать. У меня есть одно условие: чтобы не забывала Максима. Наказываю тебе заниматься пропагандой его вклада в развитие советского театра, присматривать за его могилой и тому подобное. Осилишь?
— Кажется, только что я обещала не оставлять вас без присмотра, а теперь вы меня куда-то выпроваживаете... И родителей своих я бросить не могу. Подумайте, не ошиблись ли вы с наследницей, — Низе было неловко. Она просто не знала, что говорить, как вести себя. Или броситься на шею от признательности, захлестнувшей ее, или притворяться ханжой и отказываться от щедрости дальней родственницы, которая сейчас стала ей родной. — Квартира в Москве — это не шутки, — сказала она. — Да еще унаследованная от такого человека, как ваш Максим.
— Вот то-то и оно. Не каждому это по силам, согласна. Но тебе и надо, и по силам, и по душе будет, думаю. Видела, как ты светилась, собираясь в театр. Любишь это дело, значит, не подведешь меня и мои надежды. А нас, стариков, надолго не хватит. Присмотришь всех, определишь по последним адресам и поедешь. Давай закроем эту тему, и больше ни слова.
Но уже и говорить было некогда, они подъезжали к Днепропетровску, а там их должен был встретить Сергей Германович и отвезти в Дивгород. Юлия Егоровна не отходила от окна, стоя в коридоре. Вглядывалась в давно забытые пейзажи, ловила приметы прошлого и мало находила их. Очень изменился родной край за ее полувековое отсутствие здесь.
Эпилог
Дивгород встретил возвратившуюся Юлию Егоровну поздней осеннюю. Стояло погожее — солнечное, теплое и в меру влажное — начало ноября. Такое бывает только в степях. Кое-где на упрямых осинах еще зеленела потемневшая листва. И вишни шелестели багряно-оранжевыми флажками, то тут, то там виднелись на голых кронах превратившиеся в пожухлые бесцветные шарики листья тополей, еще тихо линяла желтизна с высоких акаций, зеленели чудом прижившиеся здесь туи, исподволь качали свои гороховидные и двукрылые соцветия липы и яворы и роскошествовала на фоне всеобщей голизны вызывающе горящая цветом рябина. Всю землю укрывала поздняя трава, сочная и яркая, выросшая даже там, где летом ей удержаться не удавалось.
В теплое время, при господстве распространенных здесь высоких и роскошных деревьев, несмелые северные пришельцы терялись, а теперь пришла их пора. И вот задрожали на ветрах хрупкие хворостинки белых березок, дорогих россияночек. И неназванные никак обычными обывателями декоративные кусты, которыми густо обсаживали дворы и личные усадьбы, зазеленели беззаботно под солнцем, предлагая неизвестно кому свои чернявые лоснящиеся ягоды, похожие на чернику. Эти кусты сбрасывали листву, не обесцвеченную даже морозами, в течение целой зимы. И лишь весной они пропускали чужой глаз через свои поредевшие заросли, тем не менее, окончательно раздеваясь под осмелевшим солнцем. Но скоро снова густели, загораясь зеленым огнем мая.