Страница 18 из 57
— Как Реннер относился к фон Топпенау?
— Точно так же, как я и Кирфель. Он недолюбливал этого человека.
— С Ингой Штраух был знаком?
— Как все остальные.
— Так. Продолжайте, господин Штейн. Кто еще работал в Польше?..
Штейн принялся перечислять дипломатов. Но сколь ко он их ни перечислял, Хабекер не смог услышать в характеристиках Штейна ничего предосудительного, такого что пролило бы свет на интересующие его вопросы.
Иные из дипломатов плохо жили с женами, других но подозревали в излишней близости к полякам, третьи просто не соответствовали должности, но никто из них не мог считаться человеком, особенно близким фон Типпенау или Инге Штраух.
Хабекер мрачнел.
Его версия об особых отношениях Инги Штраух и ее теперешнего начальника графа фон Топпенау рушилась и рушилась окончательно.
Сомнительней всех выглядели военный атташе полковник Вольцов и его секретарша фон Шрейбер. Тем более, что фон Шрейбер, если Штейн не ошибался, работала в том же министерстве, где и арестованный Генрих Лаубе.
«Может быть, нити ведут туда?» — спрашивал себя Хабекер.
Занятый размышлениями, он сначала не обратил внимания на одно имя, названное советником Штейном. Но Штейн продолжал говорить, и Хабекер вдруг насторожился.
— Я-то застал уже другие времена, — говорил Штейн. — Но раньше он посещал посольство запросто Когда только хотел. И мог прямо проходить к послу. А если Мольтке отсутствовал то шел к фон Топпенау.
— Простите, — прервал советника Хабекер. — О ком вы говорите? Я не расслышал имя.
— Я говорю об Эрвине Больце, — с оттенком недоброжелательности в голосе сказал Штейн, — о совладельце юридической фирмы «Хорст и Больц».
Благодарю. Так что с этим Больцем?
— Больц являлся доверенным лицом Мольтке — сказал Штейн. — Во всяком случае, до тридцать шестого года.
— Почему до тридцать шестого?
— Выяснилось, что он нечистокровный ариец — сказал Штейн. — Не то прадед Больца, не то с материнской стороны были евреями. И естественно посол отмежевался от прежнего фаворита.
Вход в посольство Больцу был запрещен.
— Так. Но почему вы о нем заговорили?
— Потому что о нем все говорили в Варшаве, — сказал Штейн. — Ни для кого не являлось секретом, что и посол, и фон Топпенау относятся к Больцу с полным доверием. Больц много ездил по Европе. Его фирма занималась делами немецких национальных меньшинств. Отсюда и поездки. Отсюда и разнообразные знакомства.
— Не понимаю. Из каких Кругов?
— Из самых различных. Он, например, был личным другом Бенеша, встречался с Хорти и с другими лидерами. Больц всю подноготную восточноевропейской политики знал.
— Даже так?
— Да, именно так, криминаль-комиссар.
— Кому же он предоставлял информацию?
— Нашему послу в Польше, криминаль-комиссар, фон Мольтке. Из-за этого Больца и считали чрезвычайно полезным человеком. Потому и доверяли.
Хабекер озадаченно смотрел на Штейна.
— Но если сказанное вами истина, то Больц действительно мог приносить пользу! — заметил Хабекер.
— Не знаю, — возразил Штейн. — Мой предшественник. как мне хорошо известно, неоднократно обращал внимание министерства на чересчур тесные связи Больца с ведущими лицами польского посольства. У моего предшественника эти связи вызывали опасения.
— Почему? — спросил Хабекер.
— По той причине, что Больцу слишком уж верили, — ответил Штейн. — И посол, и фон Топпенау доверяли содержание служебных документов. Больше того, Больцу поручали даже составление официальных отчетов Посольства в Берлин.
— Не может быть! — сказал Хабекер. — Это вопиющее нарушение правил!
— И тем не менее это так! — возразил Штейн. — В свое время абвер, озабоченный утечкой некоторых сведений политического характера, запрашивал руководство НСДАП в Польше относительно Больца.
— И каким был ответ?
— Этого я не знаю, но, судя по тому, что Больца оставили в покое, — благоприятным... Вообще-то Больц давал чрезвычайно тонкие анализы экономики восточноевропейских стран и редко ошибался в политических прогнозах.
— Могу ли я заключить из ваших слов, что вы тоже пользовались информацией Больца?
— Нет! — излишне торопливо сказал Штейн. — Мне приходилось слышать доклады Больца, но его информацию я не использовал. В нем текла не арийская кровь-Вы же понимаете...
«Лжет! — подумал Хабекер. — Впрочем...»
— Где сейчас Больц? — спросил он.
— Не имею понятия, — сказал Штейн. — До тридцать девятого он жил в Варшаве. А теперь эмигрировал, наверное.
— Почему вы полагаете, что он эмигрировал?
— Хм! Человек с еврейской кровью!.. Если он был не желательным элементом даже в Польше, что могло его ждать в Германии? Такие всегда эмигрировали, если успевали.
— Так, — сказал Хабекер. — Ясно. Значит, в тридцать шестом Больцу отказали в доверии. Что, после этого он встречался с послом и графом фон Топпенау?
— В посольстве? Никогда! — твердо сказал Штейн — Но на квартире посла бывал. Об этом знали. Мольтке заявил, что имеет право на частную информацию.
— А фон Топпенау? Он тоже продолжал видеться с Больцем?
— По-моему, нет. Узнав о происхождении Больца, граф сразу отрекся от прежних отношений. Он сам отдал распоряжение не пускать юриста в посольство. А потом надоедал всем и каждому, жаловался на еврейскую хитрость, каялся, что сразу не почуял в Больце израильтянина.
— Хм! — сказал Хабекер. — А в каких кругах вращался Больц?
— В кругах промышленников, политиков, дипломатов, журналистов.
— Немецких?
— Нет, вообще. Но и немецких.
— Наши журналисты его знали?
— Варшавские?
— Да.
— Больше понаслышке, наверное. Они для Больца интереса не представляли, насколько я понимаю. Какую ин формацию мог почерпнуть у них Больц?
— Но Больц для журналистов представлял, наверное, интерес?
— Возможно. И, может быть, поэтому сторонился пишущей братии. Он, знаете ли, понимал: информация -тоже деньги.
— Может быть, для кого-нибудь Больц делал исключение? — спросил Хабекер. — Вы не замечали?
— Нет, — покачал головой Штейн. — Если вы даже подозреваете что-нибудь относительно Инги Штраух, то это исключено. Совершенно разные круги общества. По моему они даже знакомы не были. Как-то на ужине в клубе журналистов Больц любовался Штраух. Мне показалось он спрашивал о ней у своего собеседника. Но когда тот ответил, Больц перестал поглядывать в сторону запретного плода.
— Запретного? Вы полагаете, Штраух имела какую-то прочную связь
— Я хотел сказать совсем другое, — улыбнулся Штейн. — Просто Больц услышал, наверное, о национал-социалистских взглядах Штраух и сообразил, что успеха у нее иметь не будет.
— Ах вот оно что! — сказал Хабекер. — Ну, конечно! А я-то подумал... Значит, Штраух могла знать о происхождении Больца?
— Могла. О том, что Больцу запрещено посещать посольство, и о том, по какой причине запрещено, говорили все.
— А он походил на еврея?
— Нисколько, — сказал Штейн. — На австрийца он походил. Знаете, из тех, силезских. У него иногда и словечки особые проскальзывали. Да он и родился в Силезии. Вот только не помню уж где.
— Так, — сказал Хабекер. — Вы, кажется, говорили, что у вашего предшественника Больц вызывал опасения? А у вас он опасений не вызывал?
— То есть как не вызывал? — поразился Штейн. | Но ведь я с того и начал, что единственным подозрительным лицом считал в посольстве как раз Больца! Вы просто не расслышали, господин криминаль-комиссар!
«Теперь ты называешь меня господином! — подумал Хабекер. — Ах ты свинья!.. Ну, ладно».
— Почему же вы считали Больца подозрительной личностью? — спросил он, выдержав паузу.
— Но... Посудите сами! Человек не имеет отношения дипломатической службе, а является своим среди сотрудников посольства! Добровольно помогает послу и граф Топпенау разбирать документы, составлять служебные бумаги в Берлин! С какой целью? Зачем?
— А как вы думаете — зачем?