Страница 22 из 107
Уинч весь похолодел внутри, ему казалось, что он вот-вот потеряет всякое соображение. Виски как будто само собой исчезло, едва он прикоснулся к стакану. Д. К. налил еще. Уинч скрипнул зубами. Ему хотелось взять эту тяжелую бутылку с яркими наклейками и стукнуть Хоггенбека по черепушке. На виду у всего его занюханного отделения.
— Здорово жарко было? В газетах, значит, верно пишут. Даже вспоминать тошно, а?
Уинч смотрел на дружка, с которым раздавил не одну бутылку, тяжелым, холодным взглядом, а видел роту, бессмысленные испуганные лица ребят, они ползли повзводно, тыкаясь мордой в грязь и поливая кровью каждый метр, там и здесь — ничего общего, ровным счетом ничего.
— Точно, Д. К., жарко, похуже, чем в аду, — безо всякого выражения сказал Уинч. — Японцы, они умеют драться, подлые.
— Да-да, я знаю.
— И они местность знают, джунгли эти. Но мы их побьем, все равно побьем.
— Конечно, побьем, еще как!
Уинч не заметил, как опрокинул второй стакан. Д. К. снова налил ему.
— Джунгли, оно конечно… Так куда тебя ранило?
— В ногу.
— Ну и как?
— Порядком задело, Д. К. По правде сказать, очень даже.
— Еще и приступ сердечный был?
— Да нет, просто шумы в сердце, как говорят медики. Потом с лихорадкой провалялся и с тропической малярией. Вот я и прикинул, что теперь можно и домой. Пора уж, наверное.
— Я так и понял, так и понял, — хихикнул Д. К., и его густые брови подпрыгнули.
Уинч сделал вид, что до него не дошло. Третьего стакана как не бывало. Неразбавленное американское виски, если толково приготовлено, — это же божеское питье. Пусть, кому нравится, зальются шотландским, а ему довольно склянки сиграмовской «семерки». Хоггенбек придвинул ему бутылку.
— Наливай. Я воздержусь, а то в голову ударит. Работенка есть кое-какая. А ты давай, давай!
Уинч покачал головой.
— Ты что? Всегда же перепивал меня и вообще любого. — Улыбаясь, Хоггенбек откинулся в своем роскошном вращающемся кресле и начал излагать, что он собирается сделать для Уинча.
Незачем ему проходить бюрократическую волокиту. К вечеру он сделает ему увольнительную денька на два-три. А то и на пять, если выгорит. Потом еще на пять и еще. Когда Уинч немножко подлечится, он устроит его на транспортный самолет, и лети в любой госпиталь, куда захочется.
Уинч был настолько угнетен, что совсем забыл, что Фриско — это Фриско. Д. К. напомнил ему.
— У меня даже обмундирования нет.
— Да выдадут тебе обмундирование! — Д. К. схватил книжку ордеров и ручку.
— Знаю я это госпитальное обмундирование, — протянул Уинч. Он понял, что ему никуда не деться от этого приступа великодушия.
— Выйдешь за ворота и дуй прямо к портному! — радовался Д. К. — На Маркет-стрит тебе в любой лавке мигом сделают офицерскую форму с погонами, легкую такую, знаешь? Тридцать шесть долларов всего-то и берут.
Хоггенбек поинтересовался, есть ли у Уинча деньги. В случае чего он может раздобыть ему разрешение на получение части жалованья.
Уинч сказал, что деньги у него есть.
— Прекрасно! Этого пока хватит. Знаешь, Март, я даже завидую тебе. Ты закачаешься, когда увидишь город. Фриско стал совсем другим. Бурлит, как во времена Золотой лихорадки.
Он был бы рад пригласить его к себе домой на обед, добавил Д. К. Но он, конечно, понимает, после тропиков Уинч вряд ли рвется на скромное семейное застолье с его старухой.
Покончив, как он выразился, с мелочами, Хоггенбек придвинул кресло поближе и сказал, что имеет кое-что сообщить. Как только он увидел Уинча в списках, он сразу же начал закидывать удочки. Дело в том, что, сидя здесь, он может переправлять транзитных куда пожелает. Уинчу лучше всего попасть в Люксор, штат Теннесси. Он, правда, знает, что Уинчева жена проживает в Сент-Луисе, — он уже успел заглянуть в его личное дело, — и это может, конечно, помешать. Но если Уинчу не хочется ехать в Сент-Луис, то он может устроить ему что-нибудь вполне приличное.
— Между нами, Д. К., не тянет меня в Сент-Луис, — сказал Уинч. — И если моя супружница не получит официального уведомления, куда меня направили, я ей-богу не огорчусь.
— Это мы сделаем, сделаем, — быстро отозвался Д. К. — Бумаги-то, бывает, теряются.
Его идея в том, что в Люксоре, помимо всего прочего, находится штаб Второй армии и им вот-вот понадобится новый главный сержант для отделения личного состава. Фрэнк Мейнард едва ноги таскает, его все равно скоро уволят. У него, Хоггенбека, сохранились связи кое с кем из его прежних командиров, которые сейчас там, и он уже провел разговор. Когда Уинч в Люксоре выйдет из госпиталя — если, конечно, он согласится туда поехать, — его в любом случае откомандируют в распоряжение штаба Второй армии. А уж там само собой пойдет. Он просто попадется на глаза нужному человеку, и дело с концом.
— Так вот, Март, — щерился Дока, — если тебя это интересует, я им сегодня же черкну. Ну как?
Работенка стабильная, спокойная, не бей лежачего, как сказал Д. К., чистая синекура — такая и нужна Марту и таким, как он; он ее заслужил. А старик Мейнард не обидится, ему так и так уходить.
Уинч поднял голову. Это была тонкая, деликатная операция, где взвешен и рассчитан каждый ход. На такое способны только опытные кадровые военные. Уинч сам был старым махинатором и мог оценить всю красоту задуманного фокуса.
Он слушал Хоггенбека, рассеянно кивая и поддакивая, но сразу же навострил уши, как только его приятель упомянул Люксор в штате Теннесси. Люксор, Люксор — не туда ли направляют порядочную группу ребят из его роты? Он смутно припоминал, что кто-то говорил об этом. Уинч одернул себя. Сам же недавно вдалбливал Джонни Стрейнджу, что нету больше никакой роты, нет и не будет. А все-таки заманчивое дельце предлагает ему Дока. Именно о таком он, бывало, и мечтал пару-тройку лет назад, до Гуадалканала, только считал, что староват.
— Скажи где надо, что я с удовольствием, — неожиданно для себя произнес Уинч.
— Значит, решено! Так и сделаем, — обрадовано сказал Д. К., звучно ударяя в ладони. — А там, через годок и младшего уорент-офицера дадут. Ей-богу порядок будет!
Уинч внезапно понял, что, как ему ни противно, сейчас он поблагодарит Д. К. Хоггенбека.
— Март, я тебе вот что скажу. Я тут прочно пока сижу, можешь быть уверен. Но долго сидеть я не собираюсь. Как война кончится, опять все пойдет наперекосяк, армия развалится. Так что тянуть до тридцати я не буду. И до двадцатки тоже. Как только все кончится, я отваливаю. И тебе советую. Я себе цену знаю. И меня ценят, во всяком случае, на данный момент. Поэтому что могу — всегда для однополчанина сделаю. А уж кто в действующей был, для того подавно. Из моих корешей ты первый оттуда. Понадобится что еще, валяй сюда в любой момент, не стесняйся.
Хоггенбек довольно потирал руки:
— У меня еще кое-что для тебя припасено. Тебе медаль дают, «За выдающиеся заслуги», ты знаешь?
Уинч посмотрел на него недоверчиво.
— И кто это придумал?
— Да не я, не я, чего глаза пялишь! — Д. К. явно наслаждался произведенным эффектом. — Есть вещи, когда я — пас. Представление в твоем личном деле, подписано командиром дивизии. И приложены рекомендации комбата и твоего ротного. Да и еще этого, как его, ну, начмедслужбы дивизии. Он-то при чем?
Когда Уинч поднялся, чтобы уйти, Д. К. выудил откуда-то пару плоских полулитровых бутылок сиграмовского и стал совать их ему в руки.
— Сунь их за штаны и через карманы поддерживай. Бери-бери, чего там! Да брось, какое «спасибо». Ты же оттуда, верно? Больше ничего я и знать не желаю.
Провожая Уинча до двери, Хоггенбек напоследок посоветовал:
— Когда устроишься, подумай о какой-нибудь недвижимости. Хорошенько подумай. Можно пивную купить. С пивной сейчас не пропадешь.
Часа через три, а с того момента, как их транспорт бросил якорь у Эмбаркадеро, и пяти часов не прошло, когда раненые доедали по палатам разогретый в секционных алюминиевых судках ужин, Уинч стоял у витрины с вывеской «Лотта. Соки и воды» на углу Гиэри и Маркет-стрит в новехонькой с иголочки куртке офицерского покроя, с погонами, которую ему за тридцать шесть долларов по-быстрому сварганили в какой-то мастерской неподалеку. Засунув руки в карманы, он соображал, куда бы ему закатиться. Он уже прилично поддал, и ему было хорошо.