Страница 54 из 169
Тут Марина наконец отошла от окна.
— Думаю, будет лучше, если мы побеседуем с глазу на глаз, — сказала она.
— Со мною? — Николай Николаевич выглядел ошарашенным: такой поворот дела был для него явной неожиданностью.
— Нет. С ним.
Я отметил про себя это «с ним». Оно не предвещало ничего приятного. Но счел, что уклоняться от разговора тоже было бы неверным.
— Подождать внизу?
Мне очень хотелось сказать: «Как в тот раз. Вам не привыкать». Но сдержал себя. Марина успокоила Николая Николаевича, объяснив, что разговор будет коротким.
— Итак? — спросил я, когда дверь за Николаем Николаевичем закрылась.
— Сигарету!
— Гляди, научишься курить.
— Да уж все равно. Свое я оттанцевала, как та стрекоза. А педагогу хорошее дыхание уже ни к чему. Ты не мог бы отсюда уехать?
— С какой стати?
— Действительно. Я говорю глупости. Должность, зарплата, положение и прочее.
— Зарплата и положение тут ни при чем. Но, согласись, не каждый день хорошие знакомые просят кого бы ни было уехать из города.
— Мне уже почти сорок лет. Это осень. Надеяться, как в юности, что явится голубой принц, смешно. И все же у каждого из нас есть какие-то иллюзии. Мы в них верим даже в очень зрелом возрасте. До самой смерти. Ты умеешь отбирать эти иллюзии. Каким способом, не знаю. Но Юре своим уходом из театра ты оказал медвежью услугу.
— Я ушел из театра потому, что считал это правильным. При чем здесь Юра?
— Можешь себе представить, сколько горьких минут довелось пережить Юре, ведь у него данные были много хуже твоих. А он остался. И пел. А это, если хочешь, требует мужества. Сейчас ты начал расследование, которое никому не нужно…
— Позволь, но ты сама просила… С твоей легкой руки все началось!
Марина бросила сигарету рядом с пепельницей, прямо на стол. Руки ее дрожали.
— Откуда я знаю, чего я на самом деле хотела? Узнала, что ты возвратился, пришла сюда… Пришла, чтобы поговорить о многом. И о Юре тоже. Вернее, о себе и о нем… Да и о тебе. Показалось, что ты меня сразу не узнал… Потому и разговор пошел у нас сразу же глупый. Мы с тобой в конце концов станем врагами. Может быть, мы всегда втайне друг друга недолюбливали.
Я поднялся.
— Тебе, Марина, пора идти. Тебя внизу ждут.
— А ведь есть выход, — сказала Марина.
— Не понимаю.
— Я спущусь вниз и скажу Николаю Николаевичу, чтобы он шел себе домой. Молчишь? Раз так, мы с тобой, наверное, больше не увидимся.
— Что-то я не вижу логики в твоем поведении.
— Эх, ты! — сказала вдруг Марина совсем просто, даже с какой-то будничной, кухонной интонацией. — Эх, ты! Ведь все мы люди, все мы чего-то ищем, мечемся… Тогда я говорила искренне. И сейчас тоже. Мне кажется, что это расследование ненужная штука. Как будто с нас со всех одежду сдирают… Всех тебе благ! И уезжай, если можешь…
Долго я сидел у стола. Я действительно чего-то важного не понимал. По крайней мере, тех страстей, которые движут и Мариной, и Николаем Николаевичем. Юра и Ирина — тут все как будто ясно. Но Марина… Что ей нужно?
Внезапно позвонила Флора. Я ждал ее звонка, но, конечно, никак не мог предположить, что наш разговор с ней будет таким добрым, легким. Он мигом смыл тяжесть с души.
— Ушли? — спросила Флора.
— Давно.
— Они вас мучили бессмыслицей и сомнениями?
— Что-то вроде этого.
— Когда же мы поедем в Закарпатье? К той самой певице, знакомой моей сестры… Адрес я узнала.
— А вы считаете это необходимым?
— Еще бы! Если не докопаемся до сути дела, то так и будем всю жизнь ходить испуганно-удивленными, как эта ваша Марина и писатель в очках. Завтра я приду без пяти девять.
В придорожном кафе, у села со странным названием Тухолька, мы выпили кофе. Флора села за руль. Серпантин карабкался к вершине горы, поросшей серо-голубым лесом. Это была знаменитая карпатская смерека — родная сестра наших елей и сосен. В прохладные дни карпатские леса стыдливо кутались в туманы, а в жаркие, как сегодня, над ними висело голубоватое марево. В окно рвался горячий пряный воздух. Было душно, и клонило ко сну.
— Пристегните ремень! — сказала Флора.
— На этой дороге автоинспекторы редкость.
— И все же пристегните. Я не такой опытный водитель, как кажется.
Почему она сказала «как кажется»? Угадала мои мысли? Вела она машину отлично. Не лихо, а разумно. Сбрасывала обороты именно там, где нужно было, в повороты вписывалась аккуратно, не пересекая белой осевой линии.
День был не просто жарким — он душил жарой. Воздух казался липким. Сосредоточенное лицо Флоры не давало мне покоя. Очарование молодости? У Флоры дерзкий взгляд и дерзкий язык. И удивительно длинная шея, мягко переходящая в плечо. Даже не определишь, где кончается шея, а где начинается плечо.
— С какой стати вы так подробно меня рассматриваете? — заметила Флора. — Что, у вас не было времени сделать это раньше?
— Извините, — смутился я. — Но еще древние греки, а может, кто-нибудь еще и до них открыл объективную ценность женской красоты. Да и вообще, мне дозволены некоторые вольности в разговоре. Я ведь вам в отцы гожусь.
— В слишком молодые отцы… Да и к тому же в приемные.
— Ну а в ином качестве я, кажется, никому никогда не годился.
— Вспомнили, что были когда-то Онегиным? В каждом Онегине, если к нему хорошенько присмотреться, сидит и пылкий Ленский, и рассудочный Гремин. Полагаю, сегодняшний Гремин был бы подписчиком журнала «Здоровье» и охотно помогал бы жене по хозяйству.
— Долго вы все будете меня корить Онегиным? Я ведь сам, добровольно ушел со сцены. Повинную голову меч не сечет.
— В том-то и дело, что речь надо вести не о повинной голове. Вы тогда просто струсили.
— Почем вам знать, струсил я или не струсил? Вы тогда пешком под стол ходили!
— Побоялись быть певцом средней руки. Вот и все дела.
— Не побоялся, а не захотел. И дело не в гордыне. Но всегда считал, что делать все надо максимально хорошо. Великолепно сработанная табуретка так же совершенна, как любая из пьес Шекспира. Честный и хорошо работающий столяр может на равных говорить с кем угодно — от Магомета до Гете включительно.
— И в журналистике вы надеетесь все делать максимально хорошо?
— Во всяком случае, стремлюсь к этому.
— Верно! — неожиданно согласилась Флора. Во время всего разговора она ни разу не обернулась в мою сторону, казалось, ее занимают только крутые повороты дороги, ведущей к перевалу. — Вы, конечно же, сказали правду. Но нельзя ли попроще?
— Вы, Флора, слишком современны и решительны в словах и поступках.
— А разве лучше быть архаичной, как Марина? Послушайте, на корреспондентском пункте единственными реальностями были я сама да еще тот кофе, который я вам ежедневно варила… А все остальное — суета, чепуха и словоблудие.
— Флора, вам сейчас придется выслушать мои отеческие наставления.
— Поменяемся местами? — Флора нажала на тормоз. — Устала. — Тут она наконец посмотрела на меня. Серьезно. Без улыбки. И вдруг подмигнула: — До роли приемного отца вы еще не доросли. Это несомненный факт.
Она уселась поудобнее на сиденье справа от меня, пристегнула ремень и надела темные защитные очки.
Навстречу неслись белые оградительные столбы. Внизу, за нами, начинался обрыв. Достаточный, чтобы костей не собрать, — метров шестьсот. А справа стеной тянулся мощный лес.
— Что же вы не радуетесь?
— Чему, Флора?
— Окончанию странствий. Вы уже не господин Онегин, не бродячий романтик.
Я не сразу понял, о чем она говорит. Да тут еще машину мощно потянуло влево. Успел заметить, что навстречу нам движется автопоезд с лесом. Его тянул КрАЗ. Попробовал вывернуть — ничего не вышло. Флора вскрикнула. Машина не слушалась руля. Лесовоз надвинулся. Он уже навис над нами. Успел заметить испуганное лицо водителя. Сработал инстинкт — переключил с третьей скорости на первую, съехал в кювет и притормозил.