Страница 48 из 72
– Шесть, – выдохнул он, спрыгивая на песок.
– Не шесть, а пять, – уточнил сержант. – Только пять.
– Ну, пять с половиной, если уж точно говорить.
– Половинки не считаются, – сказал Малыхин и добавил: – Повторить упражнение!
– Есть, повторить упражнение, – уныло отозвался Кирасов.
На втором подходе он смог подтянуться лишь четыре раза. Да и то в последний, в четвертый, еле-еле достиг подбородком заветной трубы.
– Девять, – громко подсчитал Томашевскнй.
– Какие девять? – скривил губы сержант. – Всего четыре!
– Нет девять, – поддержал друга Степанов, – согласно законам арифметики.
– Какие еще тут законы? – недоуменно спросил сержант.
Он нахмурился, пытаясь понять, что они, эти острые на язык москвичи, вкладывают в слово «закон», имевшее для него, Малыхина, большое, можно сказать, магическое значение, поскольку при одном напоминании закона, он робел и тушевался, как перед старшим армейским начальством. Солдаты отделения притихли, ожидая развития событий.
– Самые главные, – отозвался тут же Томашевский, включившись в игру, с полслова понявший мысль Степанова, и наизусть произнес: – Согласно закону арифметических сложений простых цифр сумма их от перестановки слагаемых не изменяется.
– Что, что? – хмурился сержант.
– Сумма их, говорю, не меняется. – И пояснил сержанту, скрывая улыбку, на полном серьезе: – Пять плюс четыре будет в сумме составлять девять.
– Так то ж за два подхода! – нашелся сержант. – За два! А по нормативу как?
– Там, в нормативах, на счет подходов ничего не сказано конкретно. Записано лишь так, – Эдик снова процитировал наизусть: – «Подтягивание на руках. Норматив десять подтягиваний».
– А у Кирасова сколь? А? Опять же ниже нормы?
– Пусть еще раз подтянется и будет норма, – примирительно сказал Степанов.
– Так это ж форменное нарушение!
– Не форменное, а формальное, – опять поправил сержанта Томашевский и, поняв, что переиграл, что сержант сейчас может взорваться и заставить всех отжиматься на руках под его команду, с самым наивным видом спросил: – Разрешите задать один вопрос?
– Только по существу!
– По самому что ни есть существу, – сказал Томашевский в тон сержанту и спросил. – А как понимать в нашей данной обстановке боевую взаимовыручку?
Боевая взаимовыручка – любимый конек молодого лейтенанта Потанина, и сержант, полностью согласный со своим командиром, всячески ее насаждал.
– Боевая выручка есть главный фундамент красноармейской спаянности, основная отличительная особенность нашей первой в мире рабоче-крестьянской Красной Армии, когда каждый ее сознательный боец действует по главному пролетарскому принципу – один за всех и все за одного, – лихо и без запинки, словно это его собственные мысли, отчеканил Малыхин, повторяя слово в слово изречение своего лейтенанта, и далее пояснил, что боевая взаимовыручка состоит в том, что каждый боец должен знать и уметь выполнять обязанности своего соседа и товарища, чтобы в бою, если тот скажется раненым или будет выбит из строя, – он так и говорил «выбит из строя», а не просто «убит», – заменить его и продолжать поражать противника.
– Боевая взаимовыручка, значит, заключается в том, что один боец выполняет свои обязанности и своего товарища, – сказал Томашевский, упрощая содержание понятия.
– Именно, свои и своего товарища, – механически поддакнул Малыхин, смутно подозревая какой-то подвох, ибо рядовой Томашевский всегда что-нибудь каверзное придумывает.
– Тогда пусть рядовой Степанов и проявит эту взаимовыручку к рядовому Кирасову, – предложил Томашевский, – пусть подтянется на турнике и за себя и за Кирасова!
В строю захохотали. Все знали, что Степанов разносторонний спортсмен, перворазрядник, как лучший лыжник включен в состав сборной столицы, запросто справится с такой задачей. Сержант понял, что попался в сети, расставленные Томашевским, но вида не подал. Он ведь тоже лыком не шит! Не первый год служит и не таким рога обламывал. Потому он не стал возражать и согласился, но с добавкою:
– Хорошо! Пусть Степанов проявит взаимовыручку! Подтянется и за себя, и за своего выбитого из строя товарища. Как в бою, когда раздумывать некогда. Одним словом, за один подход к турнику!
– К перекладине, – снова поправил сержанта Томашевский, чертыхаясь про себя, потому как Малыхин все же обвел его вокруг пальца.
Рядом на самодельном стадионе отрабатывали различные упражнения другие подразделения. Одни отделения во главе со своими сержантами разучивали приемы рукопашного боя и старательно кололи штыками мешки, набитые соломой, другие занимались метанием гранат, прыжками в длину с разбега, прыгали через «козла», лазали вверх по канату и в противогазах преодолевали полосу препятствий. У каждого отделения были свои заботы и трудности. Солдатский день с подъема и до отбоя плотно насыщен разного рода занятиями и боевой учебой. Война требовала ускоренного обучения.
– Рядовой Степанов, выполняйте! – сержант самодовольно усмехнулся.
Наконец-то представился случай сбить, как он полагал, «рога» самому именитому солдату не только отделения, но и взвода, поставить его «на место», ибо авторитет и популярность спортсмена больно задевали его сержантское самолюбие и несколько нарушали сложившиеся в его сознании простые и четкие понятия: чем выше командирский чин, тем значительнее авторитет, и не может младший по званию быть авторитетнее своего старшего начальника.
Степанов подтягивался легко и красиво. Каждый свой подъем фиксировал над перекладиной не кончиком подбородка, как сержант, а подтягивался высоко, до груди. Со стороны могло показаться, что в руках у него спрятан какой-то заводной механизм, который плавно и ровно поднимал вверх его загорелое до бронзового отлива, послушное тренированное тело.
– Пятнадцать... семнадцать, – считали хором солдаты, восхищаясь и даже откровенно завидуя Борису. Но подъемы эти давались тому не легко. Лицо покраснело, мышцы, особенно на шее, вздулись, и жилы выделились темными толстыми шпагатами. Закусив губу, Борис напрягался что есть мочи.
– Восемнадцать!
Девятнадцатый давался с большим трудом. Но он его выполнил. Степанов опустился вниз и повис, расслабившись, сколько позволяло висячее положение, стараясь передохнуть и собраться с силами. Руки, казалось, одеревенели. Сделав пару глубоких вдохов и качнув телом, как бы, помогая рукам справиться с тяжестью, начал выжиматься.
– Давай, давай! – подбадривали его друзья.
– Жми, Боря!
И он жал, изо всех сил жал, тянулся вверх, к трубе, отполированной солдатскими ладонями, медленно, сантиметр за сантиметром приближаясь к заветной блестящей на солнце линии. Вот она на уровне лба, он даже коснулся ее, почувствовав кожей теплоту разогретого на солнце металла, стер капли пота, и они предательски скользнули вниз, по щекам, и неприятно защипали в глазах. Труба поползла мимо носа и пошла дальше, до рта, до шеи. Борис ткнулся подбородком вперед, прижался к трубе шеей и замер.
– Двадцать! – дружно выдохнули солдаты.
– Спасибо! – крикнул радостный Кирасов. – Выручил!
– Боря, полный порядок! – закричал Томашевский. – Рекорд!
Степанов с трудом разжал занемевшие пальцы и сразу скользнул вниз, на взрыхленный песок. Ноги привычно спружинили, и он выпрямился. Усталый, довольный сам собой, с радостным чувством исполненного долга.
– Порядок, – повторил вслед за Томашевским сержант и хмуро добавил командирским тоном: – А в свободный час рядовой Кирасов займется отработкой жима на турнике!
– На перекладине! – выкрикнул Томашевский. – На перекладине, товарищ сержант! И как прикажете после этого понимать теперь солдатскую взаимовыручку?
– Это нечестно! – раздались выкрики. – Не справедливо!
– Разговорчики в строю!
– Постой, постой, – Степанов, ничего не понимая, смотрел на младшего и прямого своего командира. – Я же только что за него норму выполнил?
– Да, ты, Степанов, исполнил свой солдатский долг и проявил боевую взаимовыручку, выполнил сполна норму рядового Кирасова. Это факт и все видели, – на лице сержанта не дрогнула ни одна черточка, оно стало непроницаемым, как стена. – А как в бою я могу положиться на рядового Кирасова? На Кирасова, ежели вдруг будет выбит из строи Степанов? А? Он и за себя-то не сможет, не то что за другого.