Страница 69 из 172
Спалят, аккуратно пересчитают трупы: айн, цвай, драй! А где четвертый? Где мальчишка? Где этот эр ист? Не может быть, чтобы русские мальчишки сгорали в огне дотла?
Остальное ясно.
Глянув на карту Крайночнго, даже дурак догадается: уйти с метеостанции можно лишь берегом или по Собачьей тропе. Пару десантников на перевал, другую пару на берег. Что он, Вовка, поделает со специально обученными специалистами?
Карта против него…
А вообще Вовка любил географические карты.
Дома у Пушкаревых картами был набит чуть ли не целый шкаф.
“Зачем столько? На каждый остров по нескольку штук!”
“А они разной степени точности, — объясняла мама. — Съемку вели разные люди. Один немножко ленив, другой немножко неаккуратен, вот и получаются карты разной степени точности”.
Вовка с удовольствием рылся в картах.
Ему нравились, например, очертания Крайночнго. Это была мамина карта. Она много раз ею пользовалась, на сгибах карта была протерта, посажена на марлю, на полях, на самом планшете густо пестрели пометки.
“Ты осторожней, — предупреждала мама. — Мой экземпляр, считай, единственный. Я сама его уточняла”.
“Вот погоди, — обижался Вовка. — Вырасту, сам составлю карту Крайночнго. Совсем точную”.
“Это хорошо, — смеялась мама, — но тебе, действительно, следует подрасти. Ты у меня совсем еще мальчишка”.
“Почему?” — сердился он.
“Да потому, что только мальчишка может думать, что на берегу бухты Песцовой обязательно должны водиться песцы, а хребет Двуглавый выглядит таким со всех четырех сторон света”.
“Разве не так? Ты же сама давала эти названия”.
“А мы впервые высадились на Крайночнй со стороны Сквозной Ледниковой. Хребет только оттуда выглядит двуглавым”.
“А Песцовая?”
“А там на гальке валялся дохлый песец. Может, его льдом принесло, не знаю…”
Вовка понимал: мама права — дело не в названиях.
Но в названиях, нанесенных на географическую карту, всегда было что-то такое, что немножко, но лишало правоты самые правильные слова мамы.
Нет, мама, конечно, была права, и все же…
“Почему я не поднялся на палубу, к маме?”
“Почему я хотел убежать от мамы?”
Горько и страшно было Вовке в ночи.
— Я дойду! — сказал он вслух, себя же поддерживая.
Подозвал Белого:
— Мы дойдем!
И двинулся под Каменные столбы, разбитые широкими трещинами, из которых, густо сочился тысячелетний ледниковый холод.
— Надо идти!
Смутные очертания скал напоминали разъяренные человеческие лица.
“Как выглядят эти Мангольд, Шаар, Франзе, Ланге? Смотрят они прямо перед собой, или воротят носы в стороны? Носят усики, как Гитлер, или всегда чисто выбриты, как всегда чисто выбрит папа? Длинные у них волосы или они коротко стригутся, как дядя Илья?”
“Не все ли равно?”
“Не все равно! — сказал себе Вовка, выдирая ногет из сугроба. — Не все равно! Не могут фашисты походить на папу или на дядю Илью!”
Он крепко сжал кулаки.
Он знал: не могут эти фашисты походить на его отца. Он знал: не могут эти мангольды и шаары походить на Леонтия Ивановича или на боцмана Хоботило! Там, под водой, все всегда смутно и бледно, там, под водой, все всегда находится в смутном бледном движении; эти фашисты, они, наверное, похожи на крабов. Они, наверное, плюгавые и косые, и лица у них плюгавые!
Вовка задохнулся от ненависти.
Вовка не мог допустить, чтобы эти фашисты разворовывали его, Вовкину, родную погоду.
2
Он спотыкался, брел среди мерзлых скал.
Если бы не небо, высвеченное звездами, если бы не узкая линия звезд, точно повторяющая все изгибы стен ущелья; он вообще бы не видел дорогу.
Но звезды светили.
Слабо, но светили.
Ориентируясь по их смутной извилистой ленточке, Вовка ступал по камням, по сухому инею, покрывавшему камни, цеплялся за выступающие каменные уступы. Иногда стены почти сходились (“Застряну!”-пугался Вовка), иногда расходились широко — над головой сразу прибавлялось звезд.
Лыков оказался прав. Заблудиться в ущелье оказалось невозможно. Вывихнуть ногу, разбить колено, защемить ступню, это пожалуйста. Но не заблудиться! И не растерять силы в снегу! Снег почти весь выдуло ветром.
“Сколько я иду? Час? Два?..”
Он не знал.
Его подгоняла смутная тревога.
Он не понимал причин этой тревоги, но торопился. И лишь когда на очередном повороте каменная стена вспыхнула на мгновение стеклянистыми чудными кристалликами, будто искрами ледяными плеснули в глаза, понял: смутно, но он видит стену ущелья!
Луна?
Он обернулся, задрал голову.
Если луна и вылезла из туч, висеть она должна за вершиной Двуглавого; свет, смутно заливавший ущелье, шел не от луны.
Он замер.
“Это зарево! Это фрицы все поняли и подожгли склад!”
“Я не успею. Они догонят меня”.
И крепко сжал кулаки:
“Должен успеть!”
“Должен успеть! — сказал он себе. — Должен найти палатку. Я не имею права ее не найти. Я должен подать сигнал бедствия!”
“Нет, — решил он. — Это будет не сигнал бедствия. Я просто сообщу о случившемся в Карский штаб. А сигнал бедствия пусть посылают фрицы”.
Но ему было страшно.
Он устал и замерз. Он потерял счет шагам. Под ногами путался Белый.
— Черт белый!
Пес не обиделся.
Он не мог обижаться на Вовку.
Вместо того, чтобы спать спокойно в Игарке или в Перми, он, Вовка, полз вместе с ним по Собачьей тропе; вместо того, чтобы долбить алгебру в Игарке или в Перми, Вовка вместе с Белым пересекал Двуглавый.
Белый радовался, чуял запах сухарей.
Вовка лез по тропе, он пугался зарева за спиной, а оно разгоралось. Вовка каждой мышцей чувствовал крутизну подъема. Тревожный отсвет помогал ему, бледно высвечивая промороженные грани скал, но лучше бы не было этого отсвета! Вовка и без него нашел бы тропу, Вовка и без него вскарабкался бы по гигантской каменной лестнице, обвешанной со всех сторон ледяными наростами.
Не было в мире места безжизненней и безнадежней Собачьей тропы.
“А мама говорила…”
Вовка вспомнил о маме, какая она была красивая и как, глядя на нее, матросы морщили от удовольствия носы.
Он улыбнулся.
Мама любила рассказывать о Крайночнм. Она говорила: “Обжить остров — это не меньше, чем открыть его”.
“А Крайночнй, он веселый! — смеялась мама. — Еще снег лежит повсюду, еще гоняет по морю льды, а на острове весна. Наст проломишь ногой, под корочкой снега — лужайка зеленая. Будто крохотная теплица. Камнеломка пробивается — зеленей ничего не бывает. Распускаются бутончики полярного мака. Ой, Вовка, там так красиво!”
Вовка невыразимо любил маму.
“Встретимся, не отойду ни на шаг, — решил он. — Так и буду ходить за ней”.
Мама…
Вовка не выдержал, сел на камень.
Белый тотчас, поскуливая, полез носом в карман.
— На! — отдал сухарь Вовка.
Вспомнил: в палатке лежит замороженная пшенная каша. Так радист говорил. Но до каши надо добраться.
Встал.
По ноющим ногам чувствовал: не час идет, не два, больше… Помнил упрямо: его цель — палатка! И слова Елинскаса помнил: “Нам тут тоже невесело”.
— Дойду!
Чем дальше уходил Вовка от метеостанции, тем больше мучила его, подступая, мысль о рации.
Рация…
Было время, Вовка, как все, страшно хотел стать шофером. Крути баранку, гони полуторку по дорогам — перед тобой лежит вся страна.
Было время, Вовка, как все, страшно хотел стать летчиком. Веди машину сквозь грозовой фронт — нельзя не летать в стране Чкалова, Леваневского, Громова, Коккинаки!
Было время, ему, как всем, страшно хотелось стать полярником. Как не захотеть этого в стране челюскинцев и папанинцев! Полярник смел. Полярник надежен и дисциплинирован. Он следит не только за погодой, не только за состоянием неба, льдов, течений, он следит еще и за приборами. Приборы, они как люди — двух одинаковых не бывает. Да и стареют они. Засоряются капилляры, по которым движется в термометрах спирт, испаряется постепенно ртуть из барометров, растягиваются волоски гигрометров. Если ты настоящий полярник, ты должен чувствовать свои приборы!