Страница 94 из 153
Гандрюшкин выпрямился и перешел в контратаку:
— Я хочу прокурора.
Я терпеливо разъяснил, что знакомство с прокурором состоится обязательно, но позже, когда придется выбирать меру пресечения, а может быть, в этом и вовсе не будет надобности, если наши вполне обоснованные подозрения не подтвердятся. Кроме того, прокурору сообщено о задержании Гандрюшкина, а жалобы можно подавать в письменном виде на бесплатной казенной бумаге, кстати, очень дефицитной.
Потом я перешел к допросу по существу, и он тут же заявил:
— На ваши вопросы я хочу изложить сам.
Весь разворот протокола он заполнил на одном дыхании, будто по памяти шпарил. Мы явно с ним просчитались, вернее, недооценили. Он оказался не так прост, как думалось.
А “изложено” им было вот что:
“Ввиду бедственного материального положения и крайне одинокой старости в свободное время после работы я согласился на временное проживание упомянутого в вопросе гражданина по фамилии Мамонов который обманув мое доверие занялся преступными кражами и воровством тем навлек на меня тяжкое и обидное подозрение в присвоении вещей им украденных мною доселе невиденных и незнаемых как я предполагаю им то есть вором Мамоновым распроданных и пропитых…”
Дальше, в том же высокопарном слоге и без знаков препинания он просил “для собственного очищения” произвести у него обыск и “со всем усердием” признавал себя виновным в нарушении паспортного режима.
На обыск я не поехал. Рат предложил мне срочно допросить Огерчук: помимо всего прочего, ей могли быть известны неустановленные связи Гандрюшкина.
Не знаю, кому было легче, им ли искать напрасно или мне “стрелять” в кенгуру. Во всяком случае, в горотдел вернулись все злые как черти. За исключением Гандрюшкина, конечно. Он заметно посвежел, и шляпка его, казалось, источала добродушие и любовь к ближним — отличная натура для изображения готового к вознесению Христа.
Рат отвел меня в сторону, спросил:
— Ну как?
— Ничего нового: дети, дом, Валя.
— Дом исключается, даже намека не нашли. А вдруг все-таки…
— Нет, — перебиваю я, — она исключается тоже.
— Ты что, телепат? Она его ближайшая связь, мы просто обязаны проверить. Ариф!
Подошел Асад-заде. В его практике это первый серьезный обыск, и вид у него был совсем обескураженный.
— Готовь постановление на обыск у Огерчук.
— А заодно у коменданта и соседей Гандрюшкина.
— Комендант и близкая знакомая не одно и то же.
— Огерчук — порядочная женщина. Она хотела создать семью и обманулась, ее обокрали так же, как других потерпевших.
Асад-заде писать постановление не торопился, словно ожидая, за кем останется последнее слово. Оно осталось за Ратом.
— Зря мы спорим. И дело не в твоей психологии. Все равно прокурор не согласится. Он и про этого сказал, чтобы отпустили, если ничего не найдем, ты же слышал.
Это уже относилось к Арифу, и он с облегчением кивнул. Еще бы! Ему не пришлось принимать решение, а я по себе знаю, как трудно это бывает и не только на первом году службы. Обыск — оскорбление, чтобы нанести его, надо быть уверенным в своей правоте. Но Ариф напрасно радуется. Как и я когда-то, он еще не понимает, что получил всего лишь отсрочку, что скоро он столкнется с необходимостью самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность. Может быть, в этом заключается один из признаков профессионального мастерства — милицейского или любого другого.
Рат выглянул в коридор и пригласил Гандрюшкина. На столе уже лежала разная мелочь, отобранная у того при задержании.
— Распишитесь в получении, — предложил Асад-заде, — и можете идти.
Гандрюшкин не спеша вывел подпись, высморкался, произвел наш групповой снимок с максимально открытой диафрагмой.
Он проделал все это молча, но с таким достоинством, будто сама оскорбленная добродетель выговаривала нам за него: “Вот видите, как обернулось, а вы сомневались… ая-яй вам, товарищи”. Но товарищи не сомневались ни раньше, ни теперь. Поэтому Рат сердито сказал:
— За нарушение паспортного режима будете оштрафованы в административном порядке.
Мухомор склонил шляпку набок:
— С усердием прошу размер штрафа согласовать с крайне бедственным материальным положением.
От такого наглого фарисейства Рат позеленел, повернулся ко мне:
— Я тебя прошу, по-интеллигентному, вежливо объясни ему, что нам некогда.
Меня не надо упрашивать, и я сурово произношу цитату из Купера:
— Бери свое, гурон, и уходи!
— Прошу не оскорблять, я буду жа…
Рат посмотрел на него своим стокилограммовым взглядом, и жалоба застряла в горле. Гандрюшкин быстренько собрался и исчез.
Теперь предстояло еще одно “приятное” дело: подробно доложить обо всем Шахинову. Да еще перед самым его отъездом на трехдневный семинар. Однако в кабинете мы застали Гурина и поняли, что от доклада он постарался нас избавить.
Несколько минут стояла гнетущая тишина. В кабинете у Шахинова она была особенно неприятной. В присутствии кого бы то ни было он никогда не занимался, тем более не делал вида, что занимается другими делами.
Рат поежился, неопределенно сказал:
— Да, поторопились.
В это время, по-строевому чеканя шаг, вошел и застыл по стойке “смирно” участковый Гандрюшкина, капитан Маилов. Шахинов пожал плечами.
— Сядьте!
Все остальное он говорил в обычном спокойном тоне.
— Время шагистики прошло даже для армии. И там, и у нас нужны в первую очередь специалисты. Если ракетчик не сумеет быстро и точно выполнить приказ, грош цена его умению вытягиваться в струнку. Как бы вы передо мной сейчас ни маршировали, приказ о выявлении посторонних лиц вами не выполнен: в течение двух недель на вашем участке проживал преступник и совершал кражи. Государство доверило нам спокойствие города, в этой ответственности само по себе заключено уважение. Оно не прибавится, если подчиненные будут есть глазами начальство, по мы его лишимся вовсе, если, соблюдая формальную дисциплину, будем наплевательски относиться к служебной. И, пожалуйста, не поддакивайте. При обсуждении служебных вопросов вы можете соглашаться или спорить, а теперь в вашем одобрении нет необходимости.
Шахинов никогда никого не распекал в присутствии третьего, тем паче третьих лиц; сегодня он изменил своему правилу. Я понял, что это сделано умышленно, когда без видимой связи с предыдущим он заключил:
— Время бездушных исполнителей прошло. Регулировщики с дипломами — ненужная роскошь, их может заменить автомат. Только творческий подход к делу обеспечит рентабельность каждого из нас в обществе, строящем коммунизм.
Когда участковый вышел, Шахинов без тени упрека, словно продолжая утренний разговор, сказал:
— Надо думать, как поступил Гандрюшкин. Я подумаю в дороге, а вы — здесь. У вас фора, все под боком, даже потерпевшие, если понадобится вернуть вещи. В общем, порознь или вместе, но надо думать.
Вместе у нас ничего не получилось. Рат, как это часто бывает, из состояния “оперативной горячки” впал в апатию; Гурин привык мыслить несоразмерными с ничтожным Гандрюшкиным категориями — все равно что из пушки по воробью палить, да еще холостыми зарядами; мы с Арифом попробовали, но ничего путного из этого не вышло.
Ровно в шесть я сказал Рату, что Гандрюшкин мне антипатичен настолько, что я и думать о нем не хочу, а обедать и ночевать сегодня хочу дома, и даже очень.
КАК ПОСТУПИЛ ОН?
Меня не встретили овациями, но и разводиться со мной не собирались, и проблема: работа или семья, прошу прощения у героев “милицейских романов”, — у нас начисто отсутствовала.
На меня поворчали, зато тут же накормили горячим обедом, а домашний обед — это вам не столовая.
Муш-Мушта выждал некоторое время и, убедившись, что я продолжаю занимать вертикальное положение, потащил меня играть в настольный футбол. Сначала я проигрывал, потом вспомнил, что игру удастся прекратить только при обратной ситуации, и стал забивать сам. Противник не подозревал, что моих футболистов вдохновляют мысли о недочитанных рассказах Бредбери и купленной еще позавчера стереопластинке.