Страница 11 из 13
— Возьми, — разрешила Комето.
Рабыня отчаянно замотала головой.
— Бери, дура! — с притворной злостью крикнула Комето.
Кланяясь, рабыня взяла яйцо. Искоса глянула на хозяйку, взяла второе. Это была их излюбленная игра: в покорность и строгость. Впрочем, девочка знала: провинись она всерьез, и Комето не задумается перерезать ослушнице горло. Девочка уже видела, как оно бывает.
— Отец вернулся?
Да, жестом показала рабыня.
— Где он?
Девочка переплела пальцы — так она показывала, что Птерелай с сыновьями.
— Обидеться, что ли? — задумчиво спросила Комето.
Пятясь, рабыня исчезла.
Лет до двенадцати Комето, дочь Птерелая Тафийца, считала себя мальчиком. Судьба одарила отца шестью сыновьями от шести жен. Родив мальчишку, жена умирала. Лекари диву давались: с чего бы здоровой женщине исчахнуть за месяц? Воля богов, не иначе… За спиной Птерелая лекари шептались о страшном. Печальную судьбу жен они связывали с неуязвимостью мужа. Ссылались на проклятие Медузы — изнасилованная Посейдоном, дедом Птерелая, та прокляла бога-насильника. С тех пор детям и внукам Колебателя Земли не везло с законными супругами. С наложницами Птерелаю везло больше — их у вождя телебоев была уйма, и все оставались живы, хоть и бесплодны.
Так или иначе, четвертая жена Птерелая — здоровенная бабища с Закинфа — кроме сына, успела принести мужу еще и дочку, прежде чем сойти в Аид. Дочь росла в буйной компании братьев, которые — редкость в царских семьях от Крита до Фракии — обожали сестру до умопомрачения. Дрались с ней по любому поводу, таскали с собой на скалы — обирать птичьи гнезда; бранились, пока не хрипли, дарили подарки и через день отбирали… Но стоило любому из Птерелаевых отпрысков поймать косой взгляд, брошенный чужаком в сторону Комето, или услыхать шуточку, отпущенную по поводу имени сестры[22] — вся шестерка гурьбой кидалась на смельчака, не глядя, сверстник это или взрослый мужчина.
Нет, не шестерка.
Комето бросалась в бой седьмой, но никак не последней.
Когда у нее начались женские крови, это мало что изменило. Рабыни быстро просветили любимицу вождя насчет «красных слез чрева»; она приняла это, как должное. В конце концов, у Хромия слабый нос — тронь перышком, сразу кровит. А крошка Эвер мается головной болью в преддверии грозы. Комето сама растирала ему виски и затылок душистым маслом. Если братья уязвимы, отчего бы сестре остаться чистенькой?
— Айнос ниже Олимпа, — сказала Комето, глядя на море.
Это присловье она подхватила у отца. Для постороннего сказанное не несло особого смысла. Всякий знал, что Айнос и впрямь гораздо ниже Олимпа. Разве Щитодержец[23] избрал бы своей обителью гору, если бы та хоть на палец уступала ростом соседкам? Тайна присловья заключалась в понимании: кем бы ты ни был, боги над тобой. Птерелай — внук Колебателя Земли — часто повторял очевидное: Айнос ниже Олимпа! — и лицо отца делалось каменным.
— Небо выше Олимпа, — улыбнулась Комето.
Это была их с отцом тайна. Кем бы ты ни был, судьба над богами. Отец не любил, когда она говорила про небо в его присутствии. Хмурился, сдвигал брови к переносице. Словно боялся, что дочь подслушают.
Крупная бабочка села на перила. Комето протянула руку, и бабочка без страха перебралась к ней на палец. «Красавица,» — шепнула девушка. Крупная, не меньше броши, привезенной из земель хабирру, беспечная летунья сверкала золотом. Сзади крылья украшала кайма, черная с синим, и красно-бурый «глазок» — точь-в-точь осколок сарда. Шевеля усиками, бабочка переползла на центр ладони. Дочь Крыла Народа еще раз улыбнулась — щекотно! — и сжала пальцы в кулак.
— Небо выше Олимпа, — повторила она.
Раскрыв ладонь, Комето дунула — и прах взмыл в воздух.
— Зачем? — спросили от двери.
И, не дожидаясь ответа:
— Лови!
Она поймала заколку на лету. Отец знал, чем одарить Комето. Серебряная волчица скалилась, защищая детенышей. Сделав вид, что ей зябко, девушка накинула плащ, ранее лежавший в кресле, застегнула пряжку на груди — и прикрепила заколку рядом с пряжкой. Пусть волчица думает, что пряжка — волчонок.
Пусть охраняет.
— С чем вернулся? — спросила она.
Иная за такую грубость пострадала бы от родительского гнева. Но Птерелай обожал, когда «мышка скалит зубки». Жаль, сегодня отец не поддержал игру. Большой, текучий, он единым движением оказался у перил — и уставился на вершину Айноса, словно впервые видел гору.
— Димант погиб, — бросил он. — Кормчий.
— Жалко?
— Да. Очень.
Еще одна их заветная игра. Узнав о гибели кого-то из телебоев, Комето спрашивала: жаль ли отцу погибшего? Если тот молчал, или отвечал: «Нет,» — она сразу переводила разговор на другое. Воин, которого не жаль, не заслуживает поминальных слов. Но если отцу жалко, да еще очень…
— Кто убил Диманта?
— Алкей Тиринфянин. Старший из Персеидов.
— Он же калека!
— Он — сын Убийцы Горгоны. Я стоял рядом с Димантом…
Комето вздрогнула. Когда гибли лучшие, слишком часто потом звучало отцовское: «Я стоял рядом…» Нет ничего удивительного, что лучшие в бою стоят бок о бок с вождем. Но когда вождь неуязвим, а те, кто рядом, чаще обычного тенями сходят в Аид…
— Ты убил этого Алкея, — убежденно кивнула девушка.
И изумилась, услышав:
— Нет.
— Почему?
Мысль о том, что Алкей мог оказаться сильнее отца, даже не пришла ей в голову. Олимп выше Айноса, небо выше Олимпа, но Птерелай сильнее всех, и хватит об этом.
— Мне нужна земля в Арголиде. Остров, наконец. Значит, мне нужна родня в Арголиде. Басни о моем родстве с Персеем — их мало. Тебе пора замуж, Комето.
— Он же старик!
Представилось: дряхлый калека Алкей, сипя и чихая, ложится на нее. Да она глотку перегрызет муженьку! Вторую ногу сломает! Тиринф горькими слезами умоется, если их мерзкий басилеишка хоть пальцем коснется дочери Крыла Народа…
— У него есть сын. Амфитрион молод и хорош собой.
— Ты сошел с ума, отец!
Судя по Комето, она, услышав о сыне, готова была без раздумий согласиться на хромого старца. Девушка раскраснелась, в глазах плясали гневные зарницы. Пальцы сжимались и разжимались, будто искали рукоять ножа.
— Он убил Леода! Он убил Ктесиппа! Тримед, Элпенор — он убил их всех! Ты сам рассказывал мне — он бился над телами Трезена с Аэтием, и прикончил всех наших…
Тримед учил ее метать дротики. Ктесипп брал ее на ладью, давая подержаться за кормило. Леод подарил ей белого ослика. Теперь они мертвы, а Комето станет добычей их убийцы.
— Я бы гордился таким супругом, — пожал плечами отец.
Волна откатилась, и вот — Птерелая больше нет на террасе.
Он убил Леода, подумала Комето. Этот Амфитрион… Он убил Тримеда. Элпенора он тоже убил. И многих, многих. Один против всех. Он убивал, как отец. Гнев телебоев тонул в его ярости, как щепка в штормовой пучине. Над морем клубилась мгла, и в темной кипени девушка видела сына хромого Алкея.
Великолепного убийцу.
Мужа, которым она будет гордиться.
Эписодий второй
Любая страсть похожа на лихорадку, и, подобно воспалившейся ране, особо опасны те болезни души, что сопровождаются смятением. Один считает, что в основе всего суть атомы и пустота? Мнение, конечно, ошибочное, однако ни страданий, ни волнений, ни горестей оно за собою не влечет.
1
Дорога на Тиринф решила проявить норов. Скакала горной козой, выворачиваясь из-под колес, петляла лисой-беглянкой, пыталась завести в Лернейское болото, в скальный лабиринт — а еще лучше, оборваться в пропасть, чтобы с высоты расхохотаться эхом вслед неудачнику. Гея-Земля и Уран-Небо ополчились против человека, гнавшего колесницу из Микен в Тиринф. Но Амфитрион, как в детстве, закусывал губу, да крепче сжимал вожжи, вынуждая храпящих лошадей идти рысью, не срываясь в бешеный галоп. Вспоминая, как правил его дед Персей, молодой человек срастался с колесницей в единое целое — многоглавого кентавра.
22
Комето — Волосатая, Косматая (от греч. κομήτης).
23
Щитодержец (Эгиох) — эпитет Зевса.