Страница 208 из 214
Она, впрочем, и не собиралась спрашивать. Позвала собаку и побежала с ней в лес.
Степан сунул руку под ветошь. Бластер лежал, как его укладывали в тире: хвостовой частью вверх, обмотан тряпкой. Удача. С таким оружием не изолятор — целую мачту свалим в два счета... Как его нести? Эти через Сура должны знать, в чем упаковано их оружие. Степан выкинул чехол и понес бластер, оставив его в масляной тряпке.
Значит, Анна Егоровна не добралась с Алешкой. Их перехватили, и они выкинули бластер из машины, думал Степан. Он знал, что сейчас не время думать о постороннем. Сейчас все постороннее, кроме дела.
Точно к половине восьмого он вышел на луг между седьмой и восьмой мачтами и увидел прошлогоднюю копешку. Кругом опять ни души. День был такой — пустынный. Он сказал вслух фразу из «Квентина Дорварда»: «Все благоприятствовало отважному оруженосцу в его благородной миссии». Покраснел. Улыбаясь, что все так великолепно получается, выбрал место — замечательное место! Луг пересекала канава, узкая и глубокая. Откос ее давал опору для стрельбы вверх. Степан не торопясь отмерил шестьдесят метров от опоры, спрыгнул в канаву и лег на левый бок. Развернул бластер и удивился, как удобно сидит в руках чужое оружие. Оно было не круглое, а неправильное, со многими вмятинами и выступами. Рука находила свои вмятины и выступы — сидело, как влитое. Чтобы выстрелило, надо нажать сразу оба крылышка у рукоятки — вот так...
Он уперся носками в землю, рыхлую на откосе, установил левый локоть, чуть согнув руку, и убедился, что бластер лежит прочно и не «дышит» в ладони. Поставил его на линию с правым глазом и верхушкой мачты, а двумя пальцами правой руки сжал крылышки... Шшихх! Вздрогнув, бластер метнул молнию, невидимую на солнце, но ярко, сине озарившую изоляторы. Когда Степка смигнул, стало видно, что одна гирлянда изоляторов оплавилась, но цела. И провода целы. Дьявольщина! Этой штукой надо резать, как ножом, а не стрелять в точку!
Тут в вышине что-то блеснуло, за мачтой, далеко вверху. «В глазах замелькает от такого», — подумал Степан, прицелился под изоляторы и повел бластер снизу вверх, не отпуская крылышек, — шшихх! шшихх! Третьего выстрела не получилось, а блестящий кристалл головки стал мутным.
Один провод — ближний — валялся на земле. «Можно и один, но лучше два», — вспомнилась инструкция Вячеслава Борисовича. Бластер больше не стреляет... «Дьявольщина и дьявольщина!» — пробормотал Степка, положил бластер и выудил из-под платья пистолет.
Над проводами снова блеснуло, как маленькая, круглая радуга в бледном небе... Сильно, страшно кольнуло сердце. Он прыжками кинулся под копну, молния ударила за его спиной, ударила впереди. Густо, дымно вспыхнула копна. Над первыми струями дыма развернулся и косо пошел вверх радужный диск. Полсекунды Степка смотрел, не понимая, что он видит и какое предчувствие заставило его бежать. Но тут диск опять стал увеличиваться. Ярче и ярче вспыхивая на солнце, падал с высоты на Степку. Он снова помчался через весь луг зигзагами. Полетел в канаву, и вдруг его свело судорогой. Выгнуло. В глазах стало черно и багрово, и крик не прорывался в глотку. «Погибаю. Убивает током», — прошла последняя мысль, а рука еще сжимала пистолет. И последнее он чувствовал, как ток проходит из пистолета в руку.
Несколько секунд «блюдце» еще висело над канавой. Потом, не тратя заряда на неподвижную фигурку в голубом платье, переместилось к бластеру, втянуло его в себя, косо взмыло над лугом и скрылось.
...Все пешие бежали по шоссе и, вкатившись на бугор, я увидел, как впереди их подсаживают в машины. Последняя «Волга» обогнала меня на спуске; она шла пустая, не спеша — та самая черная «Волга». Один водитель. Значит, всех подобрали.
Дальше я ехал один, изо всех сил нажимая на педали. С бугра у автобусной остановки я не успел рассмотреть, сворачивают ли машины направо, к телескопу. Но полсотни машин, промчавшихся одна за другой, налоснили мягкий асфальт до блеска, оставили такой след, что не собьешься. Я свернул за ними и поехал к телескопу.
С каждым оборотом колес я боялся все больше, а остановиться не мог. Почему-то запало в голову, что увижу там Степана, понимаете?
...Садилось солнце, обойдя свой круг по небу. Чаша телескопа стала ажурной на просвет, как черная частая паутина. Она поднималась и росла, пока я подъезжал. Закрыла полнеба, когда я вырулил на асфальтовую площадку перед воротами.
Площадка была забита пустыми машинами. Вкривь и вкось, вплотную к воротам и дальше, по песчаной обочине, стояли автобусы, бортовые грузовики и самосвалы, зеленые «газики» и «Волги». Торчали, как рога, велосипедные рули. От «Москвича», угодившего радиатором под заднюю ось самосвала, растеклась лужа, клубящаяся паром.
Я прислонил велосипед рядом с другими. Прислушался. Из-за забора доносились странные звуки. Завизжали женщины, глухо заревели мужские голоса, бахнул выстрел. Коротко, сильно вскрикнула женщина, забубнили другие голоса. И все стихло.
В этот момент я увидел на кабине грузовика, ближнего к воротам, десантника с бластером. Он сидел спиной к радиатору. Когда я просунулся между машинами, он сделал бластером выразительное движение: проваливай. С его сапог капала вода. Он угрожающе поднял бластер — я отскочил и, пригибаясь, пробежал вокруг площадки к забору и полез на холм.
Здесь склон круто уходил вверх, так что бетонные звенья забора напоминали лестницу с четырехметровыми ступенями. Под нижней частью каждого звена оставалась клиновая щель, присыпанная песком. Неаккуратно заделано, почти везде я мог поднырнуть под забор. Но дальше по склону маячила фигура с черточкой винтовки наперевес, и я боялся оторваться от кустарника. Лишь когда он повернулся спиной и пошел вверх, я подскочил к забору, поднырнул, оказался на той стороне и сразу плюхнулся лицом в молодые лопухи — десантник с бластером поднялся на кабине и смотрел на холм. Он постоял и сел, прогрохотав сапогами. Я кинулся наверх, к ближнему дому. Крики доносились сверху, волнами. Сначала вскрикивает один, потом несколько голосов, потом строгий мужской окрик — и тишина. После тишины, через неравные промежутки времени, все повторялось.
Я пробежал к дому, обогнул его по бетонному борту фундамента, мимо двери черного хода, и высунулся за угол. Никого. Совсем близко женский голос кричал: «Господи, что же это!», и сдавленный мужской голос: «По какому праву...», и властные, ревущие крики: «Лицом внис-с! Руки за гол-лову! Лежать!» Обмякнув, держась за водосточную трубу, я смотрел на следующий угол, из-за которого теперь слышалась тишина, и тут же следующий вскрик и безжалостная команда: «Руки за гол-лову. Ле-ежать!». И еще. И еще. И крякающий звук удара.
Я отполз за угол. Оглянулся. Новый звук нарастал и постепенно наполнял холодеющий закатный воздух. Задребезжали стекла в доме. Мне показалось, что воет и дребезжит у меня внутри от страха и одиночества. Звук стал оглушительным, и, не помня себя, я вскочил в дверь — створка пела и ходила ходуном, — и внезапно все смолкло. А передо мной была стеклянная стена вестибюля. Она выходила на ту сторону дома. Очень близко, перед самыми стеклами, стоял корабль пришельцев. Из-под широкой плиты еще вылетали струи пыли, он устанавливался, покачиваясь. Кроме него, я мог видеть только небо. Я думал, что не хочу видеть ничего, и в эту секунду из-за корабля полезла вверх серая и зеленая пелена, стали подниматься кусты, белая полоса дорожки, черный диск клумбы. Небо закрылось. Это корабль поставил вокруг себя защитное поле, как в овраге.
Поле как бы изогнуло пространство перед стеклянной стеной. Теперь я видел площадку справа от корабля. По ней тесно, как бревна в плоту, лежали люди. Лицами вниз. Их было человек сто, у всех руки закинуты на затылки. Над ними, спинами ко мне, стояла редкая цепочка десантников — только мужчины, с пистолетами и винтовками наготове. Когда лежащие приподнимали головы или вскрикивали, десантники подскакивали к ним и били ногами или прикладами. Слева, из-за корабля, непрерывно подводили новых — полубегом, с руками, вывернутыми за спину. Швырком укладывали вплотную с остальными. Прежде чем я опомнился, уложили человек десять. Я опомнился, когда подвели и швырнули на землю худого, большеглазого десантника, которого я первым увидел на шоссе. Он хрипел: «Здесь я почему? Здесь, здесь я почему?»