Страница 41 из 105
Она услышала гул машин вдалеке. Значит, они расчистили набережную и движение возобновилось. Если не считать этого, стояла почти полная тишина, словно город просто поглотил смутьянов. Что бы ни распалило их, с этим было покончено ночью. Где-то в гуще джонок, сампанов и яхт она расслышала, как заработал мотор со спокойною вескостью.
К нему присоединился второй мотор, и они работали какое-то время на малых оборотах, оживая, звуча все ровнее, а потом одновременно включилась передача. Посмотрев на канал, Викки увидела в отдалении пару мачт, двигавшихся к ней на фоне полотнища освещенного неоном неба.
Не лучшее время для плавания, подумала Викки, — все на борту наверняка пьяны, включая матросов. Но пока мачты приближались, она не слышала ни музыки, ни выкриков с вечеринки, ни Смеха — только ровный гул моторов.
Полная любопытства, Викки пошла вперед по носу «Вихря» на узкую, нависшую над водой площадку и, к своему удивлению, увидела хорошо различимые мачты «Мандалая» — яхты, которую купил отец после того, как «Вихрь» остался матери. На бывшей верфи Макфаркаров «Мандалай» — почти близнеца его любимого «Вихря» — построили для одной четы; они продали потом ее Дункану, когда купили себе большую яхту, сколотив приличное состояние на импорте ирландского виски в Гонконг, неожиданно почувствовав прилив нежности ко всему кельтскому.
Яхта плыла без огней, и Викки была уже готова бежать вниз и радировать морской полиции, что кто-то пытается украсть шхуну. Но потом при свете, лившемся из рулевой рубки рыбачьей джонки, она узнала фигуру отца, которую невозможно было спутать ни с кем. Он стоял у штурвала. Заинтригованная, Викки смотрела, как он подплывал все ближе. Эта ночь мало подходила для импровизированных прогулок. Она была холодной и сырой, туман клубился, и вряд ли Вивиан захотела бы развеяться подобным образом. Вторая фигура появилась откуда-то из-за бизань-мачты, и по ее силуэту Викки поняла, что это не Вивиан; вероятнее всего, это был Бэк До Пин, новый матрос отца, — ушлый контрабандист, которого не нанял бы никто другой.
Викки наклонилась через поручни и хотела окликнуть отца, но воспоминания о том, как он не взял ее с собой, когда встречался с капитаном красной джонки, были еще свежи. Он просто солжет ей, если она спросит, куда он плывет посреди ночи.
На минуту ей пришла в голову дикая мысль — поплыть за ним. Но потребуется слишком много времени, чтобы найти Ай Цзи и раскачать «Вихрь» к плаванию. Да и кроме того, радар не просто так вращался на верхушке мачты «Мандалая». Даже если она и отыщет его в тумане, отец непременно заинтересуется источником свирепых всполохов на его экране.
Викки вернулась на корму и села, сгорбившись в темноте. Она смотрела, как отец аккуратно ведет большую яхту по крутому повороту около «Вихря» — последнего в цепочке кораблей. Обе яхты были такими длинными, а пролив таким узким, что ему приходилось маневрировать, пуская моторы в реверс при развороте кормы. На какую-то секунду оба судна оказались почти впритык друг к другу — нос «Мандалая» в двух футах от корпуса «Вихря». Она слышала, как отец грохотал на бедного Бэк До Пина, требуя, чтобы тот следил за кормой, и в тот момент, когда оба мужчины смотрели в другую сторону, Викки подобрала подол своего платья и, легко перемахнув через борт, прыгнула на нос «Мандалая».
Книга третья
ДРАКОНЬЕ ЛИЦО
Январь — февраль 1997 года
Глава 14
Вивиан Ло боялась, что сделала ужасную ошибку, позволив Дункану встретиться со «старыми друзьями» без нее. Но Дункан, который всегда чувствовал, что время гонится за ним, настоял на своем.
Взволнованно она мерила шагами пол своей квартиры. Если ее мать права, говоря, что она обладает магической силой терпения, сегодня этому качеству предстоит испытание.
Она не могла припомнить, чтобы раньше, хотя бы раз, ей не удалось убедить Дункана. Их мысли были настолько одинаковыми, что они вообще редко спорили. Одним из чудес в отношениях между импульсивным сыном очутившегося в Китае шотландца и уверенной в себе, взвешивающей свои действия дочерью учителя был резонанс умов и честолюбий — как две реки, сбегающие сами по себе с гор в один океан.
Она сказала матери неправду. Не было никакой работы, разбросанной по квартире. Ее собственная комната — спальня и гостиная одновременно — в первый год учебы в Кембридже была первой комнатой в ее жизни, которую ей не приходилось делить ни с кем; и привычки чистоты, аккуратности и приватности сохраняются у нее навсегда. Ее работа была тщательно сложена в стопку на стеклянном письменном столе позади шелковой ширмы, изображавшей идиллический пейзаж девятнадцатого века, — небольшая рыбачья гавань, известная как Гонконг, — «Благоуханная гавань». Компьютер с видеофоном, подключенный к «Макфаркар-хаугу», компактный принтер, факс, китайский набор письменных принадлежностей, ее печать, ее кисти и чернильница, чековая книжка — все лежало на своих местах, и Вивиан даже и не помышляла о том, чтобы сменить свою трехкомнатную квартирку на что-нибудь другое.
Джардины действительно закрыли ей вид из окна, построив новый высотный дом, но ее это не беспокоило — она все равно на ночь задергивала занавески. Прелесть ее дома была внутри — она превратила обычную современную квартиру с низкими потолками, монотонными стенами, вафельно-тонким паркетным полом, ванной и кухней без окна в традиционный китайский дом с его защитой от мирового хаоса и злых духов.
Прямо около входной двери внутри она возвела ин бик, или теневую стену, которая должна была не пускать настырных духов, которые, по преданию, не могли огибать углы. Такая ловушка для духов, конечно, должна была находиться снаружи входной двери, но в современных блочных домах это просто нереально. Она усилила защиту при помощи шестиугольных зеркал пат ква, врезанных в дверь, и изображений тех же самых добрых богов Чиу Шупао и Ху Цинтай, которые охраняли храм богини Тинь Хао на Паблик-сквэр-стрит, где она ребенком молилась вместе с отцом. Чтобы зайти внутрь, она проходила по коридору, который создавала эта стена, переступала через высоко поднятый порог внутренней разрисованной двери и оказывалась, наконец, в жилой комнате, которая казалась глубоко спрятанной и безопасной.
— Зачем все это? — улыбнулся Дункан, когда она впервые пригласила его домой.
— Против призраков.
Он поднес дрожащие пальцы к ее щеке. Они оба все еще удивлялись, куда дует ветер, все еще балансировали на грани между дружбой и сексом. Как только его палец коснулся ее кожи, он перестал дрожать, и его прикосновение стало уверенным, посылая электризующую волну к ее губам, очертившую их контур, вызывая неожиданные ощущения.
— А я — один гуйло, который рад, что эта штука дает осечку.
Как дала она осечку и сегодня. Его призрак — призрак ее гуйло — появлялся в квартире, тревожил кушетку, на которой он растягивался, когда они болтали, кухню, где он смотрел, как она готовила, словно не желая расставаться с ней даже на пять минут в их редкие встречи наедине, ее спальню, где они вспоминали то, что помнили из своего внезапно сжавшегося прошлого, и торопились изобрести что-то свое общее. Когда она умрет и будет на небесах, даже тогда она будет помнить, как впервые он вошел в нее. Он обнаружил в ней струнки, которых она не знала в себе раньше. Все было так ново. И он был таким уверенным. Стивен Вонг был уверенным любовником, но легкость и мягкость Стивена были от его любви и знания женщин. Уверенность Дункана происходила от его любви и знания ее — и только ее.
Она повернулась, ища утешения, к фарфоровой статуэтке Всемилостивейшей богини, которую подарила ей тетушка Чен. Но Гуаньинь мало чем могла ее успокоить. Вивиан нуждалась в чем-то большем, чем милосердие, — ей нужна была защита. Встав на колени перед разукрашенным красным и золотым святилищем Тинь Хао, Вивиан зажгла свечи и ароматические палочки. Богиня моря, которая спасла их от акулы, могла помочь Дункану сегодня ночью. Но выражение лица Тинь Хао было пугающе отрешенным.