Заветное желание

Лицо Корнелии стало неузнаваемым. Исчезла не только несчастная страдалица герцогиня Роухэмптон, но и маленькая Корнелия из Росарилла!

Волнения и мучения последних двух дней, в течение которых Корнелия почти ничего не ела, в результате истончили черты ее лица, и глаза по контрасту казались огромными. Превосходной формы, обрамленные длинными загнутыми ресницами, они напоминали зеленые островки под весенними лучами солнца. Глубокого зеленого цвета с мерцающими золотистыми искорками глаза, казалось, вмещают все чувства и эмоции Корнелии. Теперь же, широко распахнутые от возбуждения, они сверкали так, что невольно приковывали взгляд.

Остальные черты лица, миниатюрные и правильные, подчеркивали величину глаз Корнелии, и только рот еще выделялся на ее бледном лице — слегка накрашенные, манящие, трепещущие губы, которые боялись говорить о любви.

Изящная головка, посаженная с гордостью осознания своей неожиданной красоты, была украшена короной роскошных волос, играющих мягким блеском.

И только теперь Корнелия поняла впервые, почему же ее туалеты, приобретенные в Лондоне, были столь ужасны. Яркое пламя кружев подчеркивало белизну ее кожи и утонченность ее красоты.

Как бы угадав мысли Корнелии, Рене произнесла:

— Тебе никогда не следует носить ничего, кроме самых ярких и чистых цветов или черного. Поразительно, но у тебя кожа испанки, того удивительного цвета магнолии, которому все мы, женщины, завидуем. Но белый, бежевый и другие пастельные тона убивают этот цвет и делают его болезненно-желтоватым.

— Я запомню, — просто сказала Корнелия.

— И теперь, Мари, — улыбнулась Рене, — шляпку с перьями и накидку из чернобурой лисы.

— Шляпку? — удивленно переспросила Корнелия.

— Ты сама увидишь, что все посетительницы у «Максима» носят шляпки, — ответила Рене. — В Париже это положено к вечернему туалету. Только англичанки показывают ночью свои плохо причесанные волосы.

Черная бархатная шляпка со струящимися перьями была безусловно к лицу Корнелии и превосходно гармонировала с остальным ее нарядом и особенно с длинными, мерцающими на свету бриллиантовыми серьгами, свисающими вниз из-под полей шляпки. Завершая картину, Рене прикрепила к шляпке изумрудную заколку, которую извлекла из собственной головы. Мари подала меховую накидку, чтобы Корнелия могла накинуть ее на себя в экипаже.

Корнелия была полностью готова.

— Одну секундочку, — сказала Рене, когда девушка уже направилась к дверям спальни. — Важно, чтобы ты кое-что запомнила! Твой муж не ожидает увидеть тебя сегодня ночью, он даже и на мгновенье не сможет вообразить себе, что это обворожительное, красивейшее создание, которое он увидит сегодня в моем обществе, — его собственная жена. Я говорю тебе это для того, чтобы ты держала свою голову высоко, и, если герцог подойдет к нам, смотрела ему прямо в глаза и ничего не боялась. Ты прекрасно говоришь по-французски. Но не забывай про акцент, если тебе придется что-нибудь сказать по-английски.

— Я постараюсь, — сказала Корнелия. — Вы действительно полагаете, что герцог может заговорить со мной? — она испугалась.

— Я знаю твоего мужа не первый год. Если он у «Максима», он непременно подойдет поздороваться со мной. Хватит ли у тебя смелости встретиться с ним лицом к лицу?

Корнелия издала глубокий вздох.

— Я сделаю все, что вы скажете мне, мадам. Вы правы — он не узнает меня.

— Тогда ты должна все время помнить, что должна делать все так, как тот другой человек, которого ты изображаешь сейчас. Вот почему Корнелии, герцогини Роухэмптон, сейчас не существует. Ты моя подруга, я дам тебе новое имя и буду всегда обращаться к тебе с ним. Как бы нам назвать ее, Мари?

— Не трудно придумать новое имя, мадам, — ответила Мари. — Mademoiselle est elegante, desirable!

— Так и назовем! — воскликнула Рене. — Дезире — желание! Превосходное имя, дитя. Как раз для тебя! Помни о том, что сказала Мари — ты желанная женщина, которую все мужчины стремятся узнать и полюбить.

— Я постараюсь привыкнуть к своему новому имени, — покорно согласилась Корнелия. — Спасибо, мадам! Благодарю вас, Мари! Я никогда не надеялась, что что-нибудь подобное может случиться со мной. Я чувствую себя очень странно и взволнованно.

— Это превосходно! — сказала Рене. — А теперь покажись Арчи.

Они прошли обратно по галерее и снова очутились в салоне. Арчи, с удобством расположившись в кресле, читал «Пари Суар». Когда женщины показались в дверях, он вскочил на ноги, и по взгляду, брошенному на нее, Корнелия поняла, что кузен ее не узнал.

— Ну, Арчи, что ты скажешь о моей работе? — спросила Рене.

— Боже милостивый! Уж не хочешь ли ты сказать, что это Корнелия? Я поклялся бы, что это незнакомка. Ей-богу! Я не понимаю, как это возможно.

— Ты в самом деле думаешь, что Дрого не узнает меня? — спросила его Корнелия.

— Ну, если он узнает, тогда он чертовски проницателен. Рене, ты гений!

— Материал оказался подходящий, — ответила Рене. — Она очень привлекательна, твоя маленькая кузина.

— Я ужасно рад, что это так! — воскликнул Арчи. — Но я не замечал этого раньше.

— А теперь я должна сказать тебе, Арчи, то, о чем я уже предупредила твою кузину. С этого момента напрочь забудь о герцогине Роухэмптон. Это моя подруга… Дезире. Дезире Сент-Клауд, которая приехала ко мне погостить в Париж.

— Я понимаю, — улыбнулся Арчи. — А теперь к «Максиму»!

— Мы не попадем туда слишком поздно? — забеспокоилась Корнелия.

— Поздно?

Рене и Арчи засмеялись, глядя на нее.

— Веселье у «Максима» продолжается всю ночь, и как раз середина ночи — самое лучшее время для визита. Даже немного рано.

Корнелия замолчала и больше не задавала вопросов, но всю дорогу терзалась беспокойством, действительно ли герцог все еще там.

Когда наемный экипаж остановился напротив неброского входа в ресторан, Корнелия почувствовала себя слегка разочарованной. Она ожидала чего-то необычного, даже фантастического.

Но когда она ступила внутрь, то атмосфера самого знаменитого ресторана Парижа заворожила ее. Квадратный зал с малиновой и золоченой обивкой и зеркалами, искрящимися, как бокалы с шампанским, от поднимающихся со дна сверкающих пузырьков, ослепил Корнелию в первый момент. Сам воздух здесь, казалось, возбуждал и пьянил. Быстрая музыка горячила кровь, и танцующие пары двигались в Такт этому зажигательному веселью. Красивые женщины были одеты в вечерние туалеты и шляпки с перьями. На них было множество сверкающих украшений, которые тем не менее блистали не ярче, чем их горящие глаза и улыбающиеся красные губы.

Единственное, что поняла Корнелия сразу, увидев этих женщин, как не глубока была ее неискушенность, что они относятся к другому обществу, не соприкасающемуся с тем, которое она узнала в Лондоне. Они не были леди в том понимании этого слова, с которым Корнелию познакомили в Англии, хотя в этих женщинах не было ничего вульгарного или неприличного. Они были красивы и ярки, как цветы, непосредственны и живы, как дети, наслаждающиеся своим участием в общем веселье.

У «Максима», как потом позднее узнала Корнелия, собирались сливки полусвета, и Хьюго, метрдотель заведения, строго следил за тем, чтобы не нарушить тот высокий стандарт, который сделал ресторан самым популярным местом развлечений во всей Европе.

Здесь собирались аристократы всех национальностей — цвет французского дворянства, вельможи европейских дворов и многих других стран.

Метрдотель проводил Рене к столику, который держали для нее постоянно. «Королевская ложа», как кто-то шутливо назвал его, и это было не очень далеко от истины, ведь Рене, без сомнения, являлась королевой в своем собственном мире.

Глаза Корнелии все время выискивали одно лицо, одного человека среди толпы смеющихся, веселящихся людей.

Когда маленькая компания уселась, Арчи заказал икру и бутылку шампанского, которую подали в серебряном ведерке, обложенную льдом.

— Не смотри так пристально, Дезире, — приказала Рене.