Страница 25 из 146
Хрущев был игроком. Ставкой был Берлин, и он рассчитывал, что при личной встрече с Кеннеди сумеет повлиять на его позицию по Берлину. Советский лидер верил, что его требования соответствуют американским интересам и что только из-за слабости администрации Эйзенхауэра не удалось прийти к соглашению. Советский министр иностранных дел описывал Кеннеди как «абсолютного прагматика». Возможно, этого прагматика, думал Хрущев, можно будет убедить, что Берлин станет первым шагом на пути к разрядке. Однако в случае неудачи Хрущеву грозит недовольство соратников. Не все его коллеги по Президиуму ЦК КПСС были согласны с его стратегией разрядки путем переговоров.
Товарищ Хрущев считает, что «если СССР и США договорятся, то войны в мире не будет», — критически заявлял при снятии Хрущева в 1964 году член Президиума ЦК Дмитрий Полянский{10}. Хрущев непрерывно убеждал своих коллег в необходимости советско-американских договоренностей; концентрируя свои усилия на достижении подвижек по Берлину, он одновременно становился заложником этих договоренностей. Риск состоял в том, что, ратуя за саммит, он мог вернуться домой ни с чем.
Гамбит Кеннеди
Американец, которому Громыко задал вопрос о саммите, почувствовал серьезность намерений советского руководства. Ллоуэлин Томпсон изложил Кеннеди шесть причин, по которым он должен внимательно рассмотреть план саммита, намеченного еще до операции в Заливе Кочинос. Томпсон, который становился одним из влиятельных представителей Кеннеди в Москве, считал, что возможно сгладить острые углы советской внешней политики. «Перспектива встречи, — говорилось в его личном послании Дину Раску, — сделает Советы более сговорчивыми при обсуждении проблем Лаоса, запрещения ядерных испытаний и всеобщего разоружения». Он также надеялся, что улучшение отношений с Вашингтоном повлияет на решение Советского Союза относительно военных расходов{11}.
Кеннеди никак не мог принять окончательного решения по саммиту. Провал операции в Заливе Кочинос подавил его перед дилеммой. С одной стороны, он не хотел проявлять чрезмерную заинтересованность во встрече с Хрущевым. Это сыграло бы на руку его внутренним оппонентам, которые критиковали Кеннеди за недостаточно решительную поддержку кубинских контрреволюционеров. С другой стороны, президент опасался, что если в ближайшее время встреча с Хрущевым не состоится, советский лидер расценит колебания Кеннеди как слабость. Кеннеди решил не предпринимать военную интервенцию на Кубу и в Лаос. Как отреагирует на это Кремль? Что подумает Москва о президенте?
Когда перед Кеннеди вставал вопрос принятия решений, он доверялся интуиции. В данном случае инстинкт подсказывал ему, что надо выиграть время. Он дал инструкции госдепартаменту: Томпсон должен убедить Громыко, что президент не намерен отказываться от идеи саммита, однако считает невозможным подготовить его к началу июня. Белый дом знал, что Хрущев готовится к 2-недельной поездке в Центральную Азию. Надо сообщить Громыко, что к 20 мая, дню возвращения Хрущева в Москву, будет принято окончательное решение о саммите{12}.
Перед принятием решения Кеннеди внимательно изучал записи бесед Эйзенхауэра с Хрущевым в 1959 году. В результате Кеннеди пришел к заключению, что, во-первых, советский лидер умен, сообразителен и тверд, а во-вторых, упрям. Для президента эти выводы были менее значимы, чем те, которые он сделал в отношении 70-летнего экс-президента. Эйзенхауэр был бесцветным, его суждения напыщенными. Кеннеди уважал старика, но считал, что его время прошло уже в 1956 году. Записи 1959 года подтвердили его мнение{13}.
Кеннеди желал найти другой путь. До начала саммита он намеревался изложить советскому лидеру свои соображения. Он был слишком нетерпелив, чтобы смириться с неторопливостью обычной дипломатической практики. В этом случае прошло бы слишком много времени и инициатива бы оставалась в руках судьбы или Хрущева. Что собирается сделать или сказать советский лидер? Роль Томпсона во время кубинского кризиса и в целом в проведении внешней политики была значительна, и Кеннеди во многом полагался на него. Однако в апреле 1961 года Кеннеди не был настолько близок с Томпсоном, чтобы использовать его как доверенное лицо в общении с советским руководством. Поэтому Кеннеди обратил свой взор на человека, который в декабре 1960 года передал первое послание новой американской администрации Хрущеву. Это был его брат Роберт.
Где-то в конце апреля 1961 года Джон Кеннеди и его брат выработали личную стратегию успеха в Вене. Некоторым было известно высказывание Роберта о том, что на США смотрят как на бумажного тигра. Джон Кеннеди тоже был обеспокоен тем, что неудача в Заливе Кочинос и неясность ситуации в Лаосе дают основания неправильно интерпретировать намерения США по защите своих интересов за рубежом. Братья, в особенности президент, были одинаково обеспокоены последствиями явно воинственной политики по отношению к Советскому Союзу. Чего можно достичь жесткими действиями, если в конечном итоге вспыхнет война, которую в ядерный век невозможно выиграть. Есть области, где США и СССР могут сотрудничать. Если Кеннеди сможет заставить СССР признать важность одного-двух двусторонних соглашений по контролю над вооружениями и сотрудничеству в космосе, тогда, возможно, Хрущев будет рассматривать хорошие отношения с Вашингтоном как довод в пользу уменьшения поддержки национально-освободительных движений в странах третьего мира. Эксперты по внешней политике, такие как Уолт Ростоу, укрепляли уверенность Кеннеди в том, что есть связь между советской активностью в третьем мире и стратегическим соперничеством сверхдержав. «Если Вы, Никита, хотите улучшения отношений с нами, уйдите из Лаоса» — такова основная идея.
Когда-то Кеннеди надеялся, что соглашение по Берлину создаст основу улучшения отношений с Кремлем. Кеннеди получил эту сложную головоломку в наследство от Эйзенхауэра. Катехизис политики новых рубежей показывал, что окружению Эйзенхауэра не хватало интеллектуальной глубины, чтобы заниматься внешней политикой. Характерно, что Кеннеди считал, что проблему Берлина, как и другие внешнеполитические проблемы, можно было бы разрешить, если бы Даллес не был таким твердолобым. Вскоре после инаугурации Кеннеди попросил Дина Ачесона, госсекретаря в администрации Гарри Трумэна, подготовить план решения проблемы Берлина.
В разгар разработки печально закончившейся операции в Заливе Кочинос, когда его одолевали мрачные мысли по поводу будущего Юго-Восточной Азии, Кеннеди получил от Ачесона плохие новости. Архитектор доктрины Трумэна Ачесон не мог предложить Кеннеди ничего утешительного. «Без воссоединения Германии проблема Берлина не имеет решения», — подчеркнул Ачесон{14}.
Чтобы иметь хотя бы малейший шанс на успех в Вене, Джон Кеннеди должен был уйти от дискуссии по Берлину и направить внимание Хрущева на те сферы, где были возможны взаимовыгодные договоренности. Братья Кеннеди ни с кем не делились своими планами напрямую предложить Хрущеву подписать договор по контролю над вооружениями.
С 1958 года Вашингтон и Кремль обсуждали вопрос запрещения всех ядерных испытаний. Для облегчения переговоров в ноябре 1958 года СССР наряду с США и Великобританией присоединился к мораторию на испытания. Традиционно эти испытания проводились в атмосфере, что было чревато радиоактивным загрязнением окружающей среды. В последние годы США разработали методику подземных испытаний, которые были более дорогостоящими, но не влекли опасных последствий.
Дуайт Эйзенхауэр был согласен запретить ядерные испытания, если будет найден эффективный способ проверки выполнения договоренностей. Сначала среди американских ученых царил оптимизм по поводу возможностей надежной проверки проведения подземных ядерных испытаний. По анализу воздуха можно определить взрывы в атмосфере, но сложно найти различие между природными сейсмическими явлениями, достаточно частыми на территории Советского Союза, и сейсмическими явлениями, вызванными подземными испытаниями. В 1959 году научное сообщество США пересмотрело свои концепции в этой области и пришло к выводу, что слабые колебания ниже 4,75 по шкале Рихтера невозможно отличить от слабых землетрясений. Эйзенхауэр, которого особенно заботила надежность международного контроля, распорядился, чтобы каждая из сторон — США и СССР — разрешила инспекции на месте для определения источника сейсмических колебаний{15}.