Черный лебедь

Но, поколебавшись, Эдисон оставил план, возникший у него в мозгу. Оставил, чтобы поговорить о нем в другой раз.

— Нет, мы потом поговорим на эту тему, — усмехнулся он. — Тут время терпит.

Тема была трудная и деликатная, и он хотел еще раз тщательно обдумать ее, прежде чем заговорить о ней с сыном.

Дело в том, что Эдисон хотел, чтобы Эмилиано женился на Ипполите. Это был бы самый быстрый и самый практичный способ, чтобы погасить его долг Кривелли и вместе с тем решительно порвать свою обременительную связь с ней. Перспектива тяжелой болезни и страх смерти совсем не мешали ему составить этот циничный план. Скорее даже наоборот. Тот факт, что Ипполита ждет от него ребенка, ничего не значил для него. Тем более что беременность в самом начале было легко прервать. Зато, выйдя замуж за Эмилиано, Ипполита принесет большое приданое, и все оно останется в семье.

Но сейчас было не место и не время поднимать эту тему. Сначала она должна избавиться от ребенка.

— Мы поговорим об этом в другой раз, — заключил Эдисон, прощаясь с сыном.

Эмилиано пожал руку, протянутую отцом, и быстро направился к Ипполите, которая внизу ожидала его.

Глава 3

Выйдя из поезда на станции Монтре, Ипполита сразу увидела встречавшего ее шофера. Он держал перед собой плакат с фамилией Вестсель.

— Это я, — сказала она, подойдя к нему.

— Вы синьорина Вестсель? — уточнил мужчина.

Он был молодой и красивый, но с несколько туповатым выражением лица.

— Именно я, — повторила Ипполита, направляясь к стоявшей тут же серой машине и вынуждая шофера торопливо скручивать свой плакат, что ему не очень-то удавалось.

Справившись с ним, водитель неуклюже открыл заднюю дверцу, приглашая Ипполиту удобно устроиться на мягкой коже коричневого сиденья.

— Хорошо доехали, синьорина Вестсель? — поинтересовался он, прежде чем включить мотор.

— Превосходно, — бросила она с горькой улыбкой.

Шофер прекрасно знал, что фамилия у нее вымышленная. Ведь вилла «Гренье» была «фабрикой ангелов», как называли здесь клинику для абортов, и те, кто прибывал сюда, чтобы избавиться от компрометирующего их бремени, называли себя самыми фантастическими именами. Официально клиника была многопрофильным лечебным учреждением, которое включало в себя отделения акушерства и гинекологии, но здесь же лечили и от бесплодия, а в нервном отделении — от всякого рода депрессий и нервных расстройств. Больные из зажиточных семей были окружены в клинике соответствующим комфортом.

Шофер был знаком с психической неустойчивостью молодых особ, приезжающих на виллу «Гренье» в тревоге и страхе. Покидали они клинику несколько дней спустя с глазами, полными печали, хотя и получив за соответствующую плату от опытных специалистов ту помощь, на которую рассчитывали.

Дорога, петляя, поднималась в гору через девственные леса, и воздух, по мере того как машина взбиралась выше, становился все более легким и свежим. Ипполита достала из дорожной сумки кардиган и набросила на плечи. Свежесть воздуха и крутые изгибы горной дороги вызывали у нее легкую тошноту.

— Долго нам еще ехать? — спросила она.

— У синьорины какая-то проблема? — забеспокоился шофер, уверенный, что причина недомогания пассажирки заключается в том состоянии, в котором она находится.

— Никаких проблем, — солгала Ипполита.

— Если желаете, можно ехать помедленней, — предложил молодой человек.

— Делайте, как хотите, — сухо ответила она. — Я всего лишь спросила, когда мы приедем.

— Не позднее, чем через десять минут, — обиженно ответил он, пожалев, что вмешался.

Ипполита ему не понравилась. Она явно принадлежала к тому типу женщин, спесивых и высокомерных, которые считают себя пупом земли, а всех остальных — своими слугами. Но ничего, доктор Гренье позаботится о том, чтобы сбить с нее эту спесь. На его глазах уже не первая девушка приезжала сюда, полная чванства, а уезжала униженная, как побитая собака.

Машина проехала большие ворота из кованого железа и покатила по аллее, усыпанной галькой, которая перерезала надвое большой благоухающий розарий. Гроздья вьющихся гераней украшали фасад низкой виллы, вытянутой в длину. Авто остановилось перед входом, где его ждала медсестра, относительно молодая, с отсутствующе-официальным выражением лица.

— Синьорина Вестсель? — спросила она.

Ипполита ответила небрежным кивком головы. Но ее умышленная невежливость разбилась о равнодушие женщины, как капля воды об окошко движущегося поезда.

— Доктор Гренье ждет вас, — сказала она, пропуская прибывшую пациентку в широкий коридор. — Последняя дверь направо, — добавила медсестра.

Неуверенными шагами Ипполита пошла в указанном направлении. В конце коридора она постучала в нужную дверь, и чей-то голос пригласил ее войти.

Ипполита оказалась в комнате, где витал свежий аромат мяты. Обстановка была очень строгая. Стены, отделанные темными панелями, большой письменный стол, заваленный бумагами, два внушительных кожаных кресла, а в глубине, на фоне аркообразного окна с крахмальными занавесками, крепкая фигура в белом, против света казавшаяся еще более внушительной.

Доктор Гренье оказался женщиной. Ипполита почувствовала какую-то робость перед этой персоной, весьма уверенной в себе, с пухлым гладким лицом, с очками, держащимися на кончике властного носа, и завитыми черными волосами с проседью.

— Я доктор Гренье, — представилась хозяйка кабинета, идя навстречу, в то время как ее тонкие губы прогнулись в слабой улыбке.

Ипполита от изумления застыла на пороге.

— Вы не ожидали увидеть меня? — пошутила Доктор Гренье. — Если бы вы встретили здесь мужчину, то почувствовали себя более свободно? Вы чем-то озабочены? — спросила она, пожимая ей руку.

— Скорее, удивлена, — ответила Ипполита, уже придя в себя. — Человек, который говорил мне о вашей клинике, опустил эту частность, — улыбнулась она.

— Кто вам рассказывал о вилле «Гренье»? — спросила врач, указывая гостье на большое кожаное кресло, расположенное по правую сторону стола.

Обе женщины уселись друг против друга.

— Несколько лет назад в Лугано, — объяснила Ипполита, — я познакомилась с одной немецкой писательницей. Ее звали Лотта Вестсель.

— Под именем которой вы и появились здесь, у нас, — заметила доктор Гренье и добавила: — Почему вы сказали «ее звали»?

— Потому что она погибла в 1945 году в железнодорожной катастрофе в Пиренеях, — сказала Ипполита.

— Я помню ее. Она была пациенткой моего отца, — кивнула доктор Гренье. — И по-видимому, ссылалась на него.

Ипполита решила перейти к теме, которая ее больше волновала, и она сделала это в своем стиле, прервав подобие салонной беседы простой фразой.

— Я беременна, — спокойно заявила она.

Доктор Гренье улыбнулась, словно гостья сообщила, что у нее легкая мигрень.

— Понимаю, — сказала она.

— Но не хочу оставаться в этом положении, — пояснила Ипполита.

— Это ваше право, если вы совершенно уверены в своем выборе.

Тот факт, что врач ее не осуждает, не изменил состояния души Ипполиты, где царили страх и беспокойство. Ипполита не боялась операции самой по себе. Укромное место и профессионализм врачей гарантировали ей полную безопасность. И операция сама по себе была в общем-то простой. Этот страх и это беспокойство относились не к телу, а к иной, неприкосновенной стороне ее личности, можно было бы сказать, к душе, если бы она не боялась этого высокого слова.

Она, которая привыкла ни с кем и ни с чем не считаться, впервые почувствовала в глубине своей души какое-то острое чувство вины.

Когда они с Эдисоном решили, что аборт — это единственное возможное решение, Ипполита ни в чем не сомневалась и не испытывала колебаний, но сейчас, перед лицом такого крайнего решения, ее охватили сомнения, которые очень редко посещали ее. Даже доктор Гренье, которая ни в малейшей степени не осуждала ее и встречала эту проблему с холодной улыбкой, не прибавила ей спокойствия.