Черный лебедь

— Вы пробудете у нас несколько дней? — спросил Доменико, ставя на столик бокал, в котором весело искрились пузырьки шампанского.

— Не знаю. Посмотрим, — ответила я и попросила: — Выпейте со мной, Доменико, в память о прежних временах.

Он тут же наполнил себе бокал, поднес его к моему.

— В память о прежних временах, — повторил он тихо.

— И за него, — прошептала я, боясь произнести его имя.

Доменико кивнул головой, и луч солнца блеснул в его волосах, таких же густых и светлых, как у Эмилиано.

— Это случилось здесь? — поколебавшись, спросила я.

И снова Доменико ограничился лишь кивком. Но я почувствовала, что он хотел рассказать о том страшном событии, которому стал свидетелем пять лет тому назад, и задала следующий вопрос:

— Как это произошло?

Кое-какие подробности, относящиеся к официальной версии его смерти, сообщила мне тогда Лола Монтальдо во время нашего телефонного разговора.

«Смерть брата, — злорадно заявила она тогда, — пресекает все твои попытки войти в нашу семью». Только это ее беспокоило, и она испытывала удовольствие от победы, которую в другое время и не мечтала так легко одержать.

— Он в самом деле был пьян? — продолжала спрашивать я Доменико.

— Никто никогда не видел его пьяным, — покачал головой бармен. — Даже вы, я думаю, — заметил он.

Это была правда. Сколько бы Эмилиано ни выпил, я никогда не видела, чтобы он потерял ясность ума.

— Я думаю, синьорина Аризи, что Эмилиано Монтальдо никогда не был так трезв, как в ту ночь, — уточнил он и добавил после паузы: — Его последние слова были о вас.

Этого я не знала. Я жадно смотрела на него в ожидании других подробностей.

— Сначала он рассказал мне странную историю, — задумчиво сказал Доменико. — Рассказывал он ее, улыбаясь, как обычно. Потом, прежде чем достать пистолет, сказал: «Моя болезненная чувствительность — это обман. Нежность Арлет — это обман». В его глазах было столько грусти, — закончил молодой человек.

— Он лгал, — тихо заметила я. — Никогда я не была нежна, особенно с ним.

Ужасно, но Эмилиано так и не узнал о моей беременности. Мы виделись с ним за день до его самоубийства, но в спешке: я собиралась в Испанию. Я предполагала рассказать ему о том, что жду ребенка, в следующий раз, при более удобном случае. Если бы он знал о том, что скоро станет отцом, возможно, все было бы по-другому. А может, и нет. Сколько безумия и сколько разумного было в этом самоубийстве? Кто знает, стал бы или нет он хорошим отцом для Эми — так я назвала нашу девочку.

— Доменико, вы верите в судьбу? — спросила я его, допив бокал.

— Это трудный вопрос, — отшутился он. — Кто-то сказал, что наша судьба похожа на нас самих.

— Да. Судьба так или иначе вынуждает тебя следовать за ней, — согласилась я.

Вера в существование неотвратимой силы, которая управляет каждым нашим движением, упрощала мне жизнь. Значительно тяжелее было сознавать, что судьба пишется в тот момент, когда свершится, и не на миг раньше.

— Наверное, в книге судьбы было записано, что это произойдет здесь, — сказал Доменико, — на этом самом месте, где вы теперь сидите.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Только рука, которая еще держала бокал, ощутимо дрожала.

— Прошло уже много времени, — продолжал он, качая головой.

— Что еще вы помните? — проговорила я, подавив волнение.

— Выстрел. Сухой щелчок, даже не очень громкий. От пули образовалась маленькая ранка в правом виске. Но умер он сразу: опустил голову, словно обессилевший человек, и как будто мгновенно заснул.

Газеты представили смерть Эмилиано как несчастный случай, который произошел в результате неаккуратного обращения с оружием.

— Спасибо за шампанское, — прошептала я, поставив бокал на стол.

Бар заполнился участниками конгресса, оживленно обсуждавшими что-то. Они оторвали меня от моих мыслей, нарушили хрупкую нить воспоминаний. Я поднялась и попрощалась с Доменико, который занялся новыми посетителями.

Слегка заплетающимися ногами я добралась до холла. Коктейль из шампанского, от которого я отвыкла за эти годы, ударил мне в голову.

— Есть заказ на имя Аризи? — спросила я у портье.

Он забегал пальцами по клавишам компьютера.

— Конечно, синьора Аризи, — услужливо подтвердил он. — У синьоры есть багаж?

— В багажнике моей машины, на стоянке.

Он позвал рассыльного.

— Проводи синьору, — приказал портье, протягивая юноше ключ.

Я механически последовала за ним, стараясь отогнать оживающие воспоминания.

Рассыльный отпер дверь ключом, и я вошла в просторную гостиную с обивкой из бледно-голубой ткани, огляделась вокруг и не поверила своим глазам. Я сразу же узнала тот номер, который мы с Эмилиано занимали, когда жили в «Гранд-Отеле». Стеклянные двери, выходившие на террасу, были прикрыты. Утренний воздух нес дыхание близкого лета. Шелковые занавески цвета слоновой кости были собраны маленькими струящимися волнами. На столике стояли свежие цветы: белые розы вперемешку с амариллисами и георгинами, — цветы, которые Эмилиано всегда выбирал для меня. Рядом была записка: «Добро пожаловать. Дирекция». Но это банально-вежливое послание не успокоило меня. Я вошла в спальню, которую не видела много лет. Здесь на столике стояли другие цветы, а на кровати лежала моя белая рубашка — с длинными рукавами, с рюшами по вороту, с манжетами и кружевными прошивками спереди.

Голова моя кружилась, ноги дрожали. Эта невероятная, точная до деталей реконструкция прошлого уничтожала время, разом перечеркивая последние пять лет. Мне казалось, что вот-вот войдет Эмилиано и заключит меня в объятия.

— Синьоре плохо? — участливо спросил рассыльный, видя, что я побледнела.

— Нет, спасибо. Все в порядке, — успокоила я его.

Молодой человек поклонился и вышел.

Я знала, что кое-что из белья и одежды осталось в «Гранд-Отеле», ведь Эмилиано снимал номер на целый год. Мы оставляли здесь наши вещи, потому что он терпеть не мог путешествовать с багажом. После его смерти я получила письмо от дирекции гостиницы, в котором меня просили разрешить отправку в Милан моих личных вещей. Но я так и не ответила на это письмо, не желая встречаться с прошлым, которое всеми силами старалась тогда забыть.

Я присела на кровать и только тут заметила на ночном столике золотую булавку для галстука. Это была обычная тонкая булавка с двумя выгравированными буквами ЭМ, в головку которой был вделан крохотный бриллиант.

Булавка принадлежала Эдисону Монтальдо, основателю издательского дома, отцу Эмилиано. Он подарил ее сыну, когда тот получил диплом, — инициалы у них совпадали.

«Поскупился», — шутил Эмилиано. Но в действительности он очень дорожил этой вещью, которой приписывал почти магическую силу, и не расставался с ней. Теперь она лежала на ночном столике, словно ждала, когда хозяин снова возьмет ее в руки.

У меня голова шла кругом. Я приехала в Римини для скучной профессиональной работы, а оказалась здесь пленницей прошлого.

Я подняла трубку и вызвала коммутатор.

— Соедините меня с директором, — попросила я.

Через несколько секунд в трубке раздался спокойный и уверенный голос:

— С приездом, синьорина Аризи. Я Джанни Стаммер. Чем могу быть полезен?

Я помнила его. Это был высокий мужчина, сицилиец, с несколько грубым лицом, но исполнительный и любезный.

Я коротко обрисовала ему ситуацию.

— А теперь мне хотелось бы, чтобы вы объяснили, в чем тут дело, — попросила я.

— Все эти годы номер оставался в вашем распоряжении, — пояснил он. — Узнав, что вы приезжаете, мы постарались приготовить его, как делали это всегда. Тут нет никакой тайны, поверьте мне, — добавил он.

— Вы хотите сказать, что за эти пять лет никто не занимал его? — недоверчиво проговорила я.

— Конечно. Счета оплачивались каждый месяц, и номер оставался в вашем распоряжении. Разве вы этого не знали? — поколебавшись, спросил Стаммер.

— А кто, интересно, платил за эти королевские апартаменты? — машинально поинтересовалась я.