Страница 46 из 80
Когда мы с Эмилиано вышли из аэропорта Линате, такие же круглые часы показывали четыре. Мы возвращались тогда из нашего первого путешествия в Париж.
В самолете, летящем в Милан, мы сидели один напротив другого, разделенные столиком, подобным тем, что в вагоне-ресторане Восточного экспресса. Эмилиано положил на его блестящую поверхность кипу бумаг, которые внимательно изучал. Он оторвался от них, чтобы сказать мне, что я изменяю его жизнь и его восприятие мира. Я сказала ему в ответ, чтобы он не смеялся надо мной, и спросила, продиктовано ли это его поведение стандартной техникой обольщения, которую он использует со всеми женщинами, или это какой-то запасной вариант.
Я попросила его отпустить мою руку, которой он уверенно завладел и от которой, казалось, не имел намерения отказаться. Он сжимал мою руку и бросал на меня страстные взгляды, шепча какие-то любовные слова.
— Я больше не отпущу тебя, — сказал он с юношеской пылкостью, словно это было с ним в первый раз.
— А с чего ты взял, что я согласна? — с вызовом спросила я.
— Я это знаю, и довольно, — решительно заявил он.
И он был прав. Я чувствовала, что готова идти за ним на край света, что сделала бы все, что он захотел. Он нравился мне, я любила его. Меня все увлекало в нем: как он говорил, как двигался. Даже в этой его угловатой юношеской дерзости было что-то, что околдовывало меня.
Эмилиано отодвинул в сторону бумаги и взял мою вторую руку, как бы держа меня в своем плену.
— Я спрашиваю себя, как я мог жить без тебя все эти годы, — сказал он, нежно глядя в мои глаза.
— Но ты ведь даже не знал моего имени, — отшутилась я.
Стюардесса принесла нам бутылку шампанского в серебристом ведерке со льдом. Это был единственный момент, когда я почувствовала неудобство при мысли, что эта девушка, должно быть, видела подобные сцены много раз.
Ее отстраненная улыбка и та изящная ловкость, с которой она управлялась с сервировкой, свидетельствовали о высокой профессиональной выучке.
— Я все знаю о тебе, — сказал Эмилиано, когда стюардесса ушла.
— Послушаем, — подстегнула я.
— Диплом с отличием филологического факультета. Принята в издательство корректором. Краткая стажировка в отделе документации. Через шесть месяцев редактор в «Универсо Донна». Через год перешла в «Оридзонти» с повышением. После курсов повышения квалификации специальный корреспондент. Продолжать? — спросил он.
— Давай, — с вызовом сказала я.
— Ты была специальным корреспондентом вплоть до дня твоего увольнения. В прошлом, — продолжал он, — у тебя был роман, довольно серьезный, но не очень пылкий, с архитектором Джованни Полетти, консультантом одной нашей книжной серии. Ты бросала его и снова сходилась с ним пару раз. Потом связалась, но тоже не слишком прочно, с Арриго Бьонди, фотографом из «Оридзонти». Потом, примерно год, не встречалась ни с кем. Некоторые ухаживали за тобой, но не добивались успеха.
Я вспыхнула от унижения и злости.
— Досье собрано по всем правилам. — Я вырвала свои руки из его рук с энергией и силой, на которые не считала себя способной. — Значит, твои информаторы следили за мной даже в спальне, — рассердилась я.
— Эмилиано примирительно улыбнулся.
— В твоем случае они ограничились поверхностным наблюдением. Не верится, что я разговариваю с журналисткой, которой должны быть известны некоторые механизмы добывания информации.
— Гнусные, подлые! — вспылила я. — И коварные, — добавила я, пока он молча наливал мне выпить.
— Ты и вправду не знала, что многие фирмы заводят досье на своих служащих? — удивился он.
— Я считала это полицейским методом, давно вышедшим из употребления, — сказала я.
Эмилиано разразился смехом.
— Тогда они правильно сделали, что уволили тебя, — шутливым тоном сказал он. — В мире, построенном на вымогательстве и шантаже, определенная информация является необходимой. Я лично приказал убрать подслушивающие устройства из моего кабинета, но не уверен, что они не установлены в других помещениях нашего издательства. Таков мир, в котором мы живем, таковы правила игры, в которую мы играем.
— Постыдные правила, — обрушилась я на него.
— Не стану спорить, — согласился он. — Это, однако, не меняет существа дела.
— Уверена, что именно твои сестры заправляют этим деликатным отделом, — с презрением заявила я. — Если это вообще не их изобретение.
— На этот раз должен тебя разочаровать, — сказал он. — Идея принадлежала отцу. Он считал, что его издательство — это одна большая семья, где не должно быть секретов.
— Свои, тем не менее, он крепко держал при себе, — ядовито заметила я.
— Полагаю, что да, — согласился Эмилиано.
Самолет пошел на посадку и через десять минут приземлился. В стороне от летного поля нас ожидал роскошный лимузин. Было четыре часа пополудни.
— Думаю, мы больше никогда не увидимся, — сказала я, направляясь к стоянке такси.
Я чувствовала себя уязвленной, разъяренной этим грубым вмешательством в мою личную жизнь.
— Мы еще увидимся с тобой, Арлет. И намного раньше, чем ты воображаешь, — пообещал Эмилиано.
Он повернул меня к себе и крепко поцеловал, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей, поцеловал так нежно и настойчиво, что у меня захватило дух.
— Отвези синьору домой, — приказал он шоферу.
Улыбнулся мне и добавил:
— А я возьму такси и поеду в издательство. Отдыхай. В восемь я за тобой заеду. Поужинаем вместе.
— Меня не будет дома, — солгала я в попытке вернуть хоть часть своего достоинства.
— Держу пари, что будешь, — возразил он, продолжая улыбаться.
И тут лицо Эмилиано расплылось и странным образом превратилось в лицо моей матери, которая, склонившись, нежно смотрела на меня.
— Час, — прошептала я, едва улавливая звук своего голоса.
— С возвращением, — сказала она.
— Что со мной? Где я была?
— Ты была в коме целых две недели. Сегодня ровно четырнадцатый день.
— Что со мной произошло? — спросила я.
— На тебя наехал грузовик. Возле нашего дома. Помнишь?
— А Эми? Где она? — спросила я, боясь, что с ней что-то случилось.
— Она дома. С ней все в порядке.
— А я где?
— В больнице.
— У меня страшно болит голова, — сказала я. — Твой голос доходит до меня как сквозь вату, точно у меня уши заложены.
— У тебя действительно ватные тампоны в ушах, — объяснила мать. — У тебя был воспалительный процесс, но он уже уменьшается. Но пока что ты должна набраться терпения. Худшее уже позади.
Понадобилось еще несколько дней, чтобы головная боль стала терпимой. Половина лица у меня была парализована, и меня кормили через зонд. Глаза опухли, рот был слегка перекошен.
— Вы поправляетесь прямо на глазах, — бодро утешил меня главный врач, который лично наблюдал за моим состоянием. — Понадобится еще физиотерапия, сделаем некоторые анализы, но вы вне опасности. А через пару недель и лицо придет в норму. — У него был уверенный вид человека, который знает, что говорит.
— Спасибо, профессор, — сказала я.
— Благодарите своего ангела-хранителя. Из таких ситуаций выходят живыми лишь чудом.
Я поклялась, что займусь этим немедленно.
Недавнее прошлое было для меня белым пятном, усеянным знаками вопроса. Я только знала, что вышла из дома вместе с дочерью, и помнила, что шла покупать с ней газеты. Потом была полная пустота.
Однако физически я и в самом деле поправлялась, с каждым днем все больше делаясь похожей на человеческое существо: синяки побледнели, рот понемногу принимал свои нормальные очертания. Головная боль давала о себе знать только, при резких движениях. В один прекрасный день мне разрешили сесть и принесли тарелку супа-пюре.
— Какое сегодня число? — спросила я у матери, которая практически жила вместе со мною в больнице.
— Двадцатое июня. — Прошло три недели со дня несчастного случая.
— Если ты мне не приведешь Эми, я сойду с ума, — сказала я.