Черный лебедь

— Мама говорит, что я не должен заходить в комнату господ. — Голос у ребенка был чуть хриплый, и из-за одышки он запинался, как человек, которому не хватает кислорода.

Проговорив это, он повернулся и убежал, слегка припадая на одну ногу: полиомиелит, от которого он почти вылечился, оставил неизгладимый след.

Эмилиано возмущенно уставился на мать.

— Кто-нибудь должен объяснить этому бедному ребенку, что он живет в своем доме, точно также, как я и остальные дети!

Эстер вспыхнула, и ее больное сердце бешено застучало.

— Что такое ты говоришь? — растерянно пролепетала она.

Необыкновенное сходство между Фабрицио и Эдисоном Монтальдо, не говоря уж об отличительном знаке на лбу, было замечено даже мальчиком, который осмеливался теперь сказать ей об этом прямо.

— Я говорю, — ответил Эмилиано другим, более спокойным тоном, — что мы не в девятнадцатом веке. Если сын поварихи живет в одном доме с нами, он должен иметь и наши права. И ему нельзя запрещать входить в наши комнаты.

Эстер вздохнула с облегчением.

— Ты знаешь характер Джильды, — объяснила она. — Она передала сыну крестьянскую почтительность к хозяевам. Фабрицио постепенно привыкнет и освоится в нашем доме. Но ему нужно на это время…

Но Эмилиано уже не слушал ее. Эта тема была для него исчерпана. Он снова уселся в отцовское кресло и углубился в рукопись.

Эстер вышла в коридор и задумалась. Потом снова заглянула в кабинет.

— Мне пришла в голову идея, — сказала она. — Уже давно мы ни с кем не встречаемся. Отчасти это из-за войны, отчасти из-за рождения Лолы. Что ты скажешь, если на днях мы пригласим кое-кого из друзей?

— Кого, например? — рассеянно спросил мальчик.

— Например, Веральду Ровести. И кое-кого из ребят.

Эмилиано взглянул на мать с едва заметной иронией. Она прекрасно знала, что его не интересовали сверстники, и, конечно, это предложение имело другую цель. Ровести тоже был крупным издателем и серьезным конкурентом, но деловое соперничество не мешало двум семьям поддерживать дружеские отношения.

— Не хочешь ли ты поговорить с ней о романе Гризи? — задал мальчик провокационный вопрос.

— О, нет, мой дорогой. Это твое личное дело, — улыбаясь, возразила мать. — Я подумала лишь о Пьер-Джорджо Комотти. Он наш близкий друг. А теперь остался без работы, — призналась она.

— Я не знал, что он тоже в черном списке, — пошутил Эмилиано.

Все в семье знали о таинственной маленькой записной книжке, с которой Эдисон никогда не расставался. В книжку он заносил имена своих авторов и сотрудников. Каждому имени соответствовал условный знак, смысл которого был понятен лишь ему одному. Не раз мальчик слышал, как отец восклицал: «Этого надо перенести из белого списка в черный». Для самого Эмилиано это была только забавная игра, для лиц же, занесенных в эту маленькую книжку, она означала нечто более серьезное. Нередко такой фразой решалась их судьба.

Только Эстер с ее тактом и настойчивостью удавалось иногда нарушить планы мужа, пользуясь своим влиянием на него.

— Пути господина отца нашего неисповедимы, — пошутила она.

— И таинственны, — заключил мальчик.

— Не всегда. Его антипатия к Комотти, например, вызвана тем, что журналист — полная его противоположность. Комотти родился аристократом, он образован, имеет диплом.

— А папа? — осведомился Эмилиано.

— Папа — человек, который сам себя сделал. Его способности увели его далеко. Однако это не мешает ему завидовать Пьер-Джорджо Комотти. Но что ты заставляешь меня говорить! — спохватилась Эстер, осознав, что рассуждает о серьезных вещах с сыном, которому еще только одиннадцать лет.

— Ты думаешь, я не понимаю? — обиделся Эмилиано.

— Я думаю, что ты понимаешь слишком много, — заключила она. — И это меня сильно беспокоит.

1990 год

АРЛЕТ

Глава 1

Я была в центре запруженной народом площади. Рядом со мной толпились люди: студенты, белошвейки, лавочники, слуги, солдаты, мальчишки и добропорядочные буржуа — все точно сошли со сцены, такими нереальными они казались. Около моих ног крутился щенок с большими висячими ушами и глазами, полными бесконечной преданности.

Щенка звали Пиппо, и он потянул меня за собой по какой-то желтой сверкающей поверхности, в которой реальность отражалась как-то искаженно. Радостная атмосфера превратилась вдруг в чудовищный бред. Собака стала драконом со многими головами — одни из которых были головами хищных животных, а другие, сверкающие полированным металлом, походили на жестоких механических роботов.

Неожиданно желтая поверхность начала шевелиться, вздыматься, словно бурное море, и, превратившись в черную пучину, все поглотила. Я сопротивлялась таинственной силе, которая пыталась увлечь и меня, хотела кричать, но мне удалось издать лишь слабые стоны.

— … Синьора, синьора, вам плохо? Встревоженный женский голос вызволил меня из пучины, и ласковая рука вернула на поверхность. С трудом я открыла глаза. Горничная в голубой форменной одежде наклонилась надо мной. Я лежала на кровати с шелковой ночной рубашкой в одной руке и золотой булавкой Эмилиано в другой.

— Простите, что я позволила себе разбудить вас, — извинилась женщина. — Я была в гостиной и вдруг услышала стоны. Я испугалась, что вам плохо.

— Вы не представляете, как хорошо сделали, что разбудили меня, — с чувством облегчения сказала я. — Я видела кошмарный сон.

— Могу я быть чем-нибудь полезной? — спросила горничная.

У нее был располагающий вид, вызывающий доверие.

— Вы уже помогли мне. Я вам очень благодарна.

Горничная вышла, одарив меня милой улыбкой.

Я поднялась с кровати, положила золотую булавку на ночной столик, рубашку бросила на спинку кресла и пошевелила онемевшими пальцами. Взглянув на часы, обнаружила, что уже четыре часа пополудни. Я спала больше трех часов.

Я оглянулась по сторонам и вспомнила о цели моего прибытия в «Гранд-Отель» на медицинский конгресс, потом в памяти всплыла встреча с барменом Доменико, мое удивление при виде этого номера, который в течение пяти лет был местом моих любовных свиданий с Эмилиано, и наконец, растерянность при известии, что номер оставался в моем распоряжении даже после его смерти.

Ошеломленная всеми этими воспоминаниями и неожиданными открытиями, я забыла о своем служебном долге. Я легла на постель, где пять лет назад спала в последний раз с любимым, и, сжимая в руке его булавку для галстука, постаралась определить ту таинственную силу, которая влияла на мою теперешнюю жизнь.

Я не могла похвастаться хорошим характером и вряд ли вызывала симпатии у большинства людей. Я терпела жизнь, которая выпала мне на долю, как платье с чужого плеча, которое я тщетно пыталась приспособить к своей фигуре.

В молодости я словно щепка плыла по течению жизни, не имея своих убеждений и устремлений. Мой первый сексуальный опыт я получила, руководимая не любовной страстью или любопытством, не из принципа свободной любви, который тогда исповедовался многими, а просто так, чтобы развеять устаревшие мифы о морали, в которые я уже не верила.

Я потеряла невинность, потому что мне показалось, что пришел момент сделать это. И пока мой партнер, яростно навалившись на меня, делал мне больно, я терпела и, удивляясь сама себе, холодно рассуждала, что, если бы он вдруг умер во время этого судорожного акта, мне было бы нелегко выбраться из-под него.

Мне было девятнадцать лет, и я заканчивала лингвистический лицей. Он же учился в классическом. Это был красивый парень, высокий и сильный, с открытым лицом и томными черными глазами. То были годы ниспровержения и отрицания, но мы с ним ничего не отрицали и не опровергали. Просто у него хорошо шла латынь, и он помогал мне переводить Вергилия, используя для этого логику, словно речь шла о решении математического уравнения.

Мое сексуальное посвящение произошло у него дома, во второй половине дня, в конце июня, когда мы готовились к экзаменам на аттестат зрелости. Любовь показалась мне коротким досадным насилием. Тот романтический идеал, который сформировался у меня в юности при чтении бесчисленных романов, был развеян в прах.