Обращение в слух

Потому что, действительно, такая хорошая была вещь: «Олл дыд, олл дыд, тада-дым-та-да...»

Очень, очень красивая вещь.

VI.

Огненные языки

— Не «All Did». Я ещё удивился: бессмысленное название, что оно означает? «Всё сделано»? Тогда было бы All Done.«Всё сделали»? Что такое All Did?..Посмотрел: оказалось не All Did,a All Deadl

All dead all dead, All the dreams we had, And I wonder why I still live on...Ты всё понимаешь? All dead and gone, All dead and gone— Все умерли, их больше нет — All dead all dead, All the dreams— Где все наши мечты? — all the dreams we had, And I wonder— Наши мечты погибли, и вот я задаюсь вопросом, никак не пойму: why I still live on— как это получается, что я жив до сих пор? — All dead all dead, And alone I'm spared— Все умерли, выжил я один, но! — My sweeter half instead All dead and gone —Я выжил, но я разделён! погибла моя лучшая половина, её больше со мною нет — лучшая половина, буквально ту sweeter half,«сладчайшая половина»! Это слушают люди, у которых буквально нет половины — причём нижней половины: которые, например, никогда не смогут иметь детей — ту sweetest half...И наверняка ни один человек в этом актовом зале не понимает, о чём поётся, — ты можешь себе такое представить? Расскажешь кому — не поверят, скажут, придумал...

All dead all dead,

Их больше нет,

Все умерли, их больше нет,

All dead and gone,

All dead and gone...

При свете огня Лёлины глаза казались чёрными.

А волосы, наоборот, очень светлыми: на фоне чёрной комнаты каждая прядь, просвеченная огнём, была видна отчётливо, до волоска.

Тонкий свист, которым пламя свистело вначале, стал звучать ниже, сильнее, как корабельный ветер, как плотная ткань, треплющаяся и бьющаяся на ветру. Огненный ветер хлестал древесную кору: ошмёток коры отделился, как омертвевшая кожица, затрепетал, оторвался, перелетел лепестком...

Кора пошла трещинами, разломилась и обнажила древесные внутренности.

Тени на потолке двигались и ходили — а Лёлино лицо было освещено ровным светло-пламенным светом. Странно было, что, с одной стороны, это по-прежнему было Лёлино, и ничьё другое, лицо — но в то же время всё оно состояло из ровного пламени.

Стало жарко.

Древесная плоть покраснела и стала похожа на разрезанное мясо — похожа вплоть до каких-то хрящей, трахей, рёбер...

Другие поленья, уже прогоревшие более основательно, почерневшие — кое-где обметались белым налётом, как будто солью.

— Так вот что значит «огнём осолиться»! — прянул Федя. — Смотри: ты видишь — огонь и соль: ведь в точности же соль!.. А я всё думал, что значит?.. Интуитивно-то вроде понятно — но когда видишь глазами, совсем

по-другому: «огнём осолится», «ибо всякий огнём осо-лится»...

Ведь ты понимаешь: о чём он рассказывал — это же тоже огонь: сжигающий, изменяющий... огонь страдания... и огонь со-страдания тоже — жжёт душу, и тело — буквально сжигает, даже если не на войне, а медленней, даже в течение долгой жизни — тело тоже сгорает, чернеет, твердеет и превращается в скорченную головёшку... Всё разделяется — сразу или постепенно — но всё, чему надо сгореть, сгорает...

Один замечательный современный священник, владыка Антоний Сурожский, когда был ещё молодым человеком — а он был врач по профессии, и во время Второй мировой войны участвовал во французском Сопротивлении, — у него был один пациент, прошедший концлагерь. Он попал туда тоже совсем молодым человеком, а вышел... в общем, вышел физически уничтоженным, физически полной развалиной. И он сказал будущему владыке Антонию: «Ничего от меня не осталось. Они выжгли буквально всё. Ничего не осталось — ни знаний, ни сил, ни памяти... Осталась только любовь».

Вот я слушаю эти истории — у них разная форма, структура, разный размер — как у этих поленьев — а ведь огонь везде один и тот же... любовь та же самая... боль та же самая... То быстрее, то медленнее, то внезапно, то вроде бы ожидаемо — но все должны пройти через этот огонь, через боль — чтобы сгорело всё, кроме любви...

— Почему обязательно «через боль»? — спросила Лёля.

— А помнишь, я читал притчу про плевелы?

— В общих чертах...

| — Господь говорит своим ангелам: соберите плевелы

и сожгите, а зёрна сложите в житницу, в Мой небесный амбар. Плевелы — это плоть. Зёрна — дух. Иными сло-вами, любовь. Плоти надо сгореть, чтобы любовь, как

огненные языки, поднялась в небо, к Богу. Две тысячи лет назад огненные языки спускались и разделялись, как будто в обратной съёмке. Теперь у каждого — свой «язык». Каждый должен, как огненный язык, подняться обратно и слиться со всеми... Понятно?

— Нет.

Тогда Федя немного подумал, и сказал по-другому:

— Вот ты не хотела остаться. А потом захотела. Ты хотела, чтобы я изменился. Но я не изменился бы, если бы мне не было больно. Не только сегодня больно — а долго, целые годы...

— Отчего тебе было больно долгие годы?

— Наверно, от одиночества... Нет, сейчас не хочу отвлекаться, потом расскажу. Я всё думал, со мной происходит какая-то несправедливость, пытался сбросить с себя, затушить, заглушить, — а оказалось, всё было правильно, необходимо. Иначе я ничего бы не понял — и ты бы сейчас не осталась со мной.

Помнишь, мы говорили, почему люди гордятся перенесённой болью? Вот я нашёл у апостола объяснение, прямо по полочкам, посмотри: «Хвалимся и скорбями»... — то есть буквально, «гордимся страданиями», «гордимся перенесённой болью», —

«зная, что от скорбей происходит терпение,

От терпения опытность,

От опытности надежда,

А надежда не постыжает»... — то есть «не обманывает», —

«Потому что любовь Божия излилась в сердца наши»!

«Любовь Божия» — это тот же огонь, «огнь поядаю-щий»: всё в конце концов разделится на зерно — и на плевелы, на огонь — и на пепел, огонь поднимется в небо, а пепел развеется и исчезнет... Останется только любовь, без которой страдание и терпение не имели бы ни малейшего смысла...

— Ох, я плохо всё это понимаю... — вздохнула Лёля.

— А ты думаешь, я хорошо понимаю? Мы вообще в большинстве своём страшно тупые, мы, как правило, головой вообще ничего не понимаем — мы только на собственной шкуре... — Федя даже прихлопнул себя по загривку — и тут же осёкся, потому что Лёля быстро на него взглянула, и ему в глаза бросилась тёмная татуировка под её правым ухом — практически в том же самом месте, по которому он себя только что хлопнул. Федя страшно смутился. — Ты не подумай только... Я не хотел... это образ, скорее...

— Ну почему же, — ухмыльнулась Лёля. — Тупые — значит тупые... Зачем отрицать?

— Спрошу тебя! — отважился Федя, чувствуя, что она не обижена. — У тебя что-то там зашифровано, в этом штрих-коде?

— Я не говорила? — искренне удивилась Лёля.

— Мне? Нет.

— Это мой день рожденья.

— И всё-ё?! А я думал, какая-то страшная тайна!.. Слушай, ну и когда же у тебя день рождения?

— Послезавтра... Нет, строго говоря — уже завтра.

— Как?.. Завтра тебе двадцать лет?И что, ты не поехала даже домой?!

— А ты считаешь, должна была? — хитро спросила Лёля.

Вместо ответа Федя соскользнул с кресла и стал целовать её руку. Лёлина кожа по-прежнему пахла снежной водой.

— Не спеши. У нас много времени... Много-много...

Пламя скрипело, шуршало: звук был похож на хрусте-ние дождя по гравию или по листьям. Смыкались и размыкались огненные перепонки.

Лицу было жарко, как будто вслед за огненными языками под кожей двигались и расширялись горячие волны.

Федя почти не спал прошлой ночью (вообще, получалось, что за последние полтора суток он спал два часа), довольно давно не ел — и теперь пребывал в блаженном изнеможении... Тёк огонь — и он тоже тёк вместе с огнём; поднимались, витали искры — и мысли так же витали: «Всё это — про нас... Почему хочется бесконечно смотреть на огонь? Потому что — про нас... мы сгораем... и исчезаем в огне... мы питаем огонь... Мы сгораем, а он остаётся... один и тот же... Мы разные, а он — тот же... во мне... но и в ней... тот же самый... как долго... Мы думали, мы для себя — а на самом деле мы для него... Вот и дерево — для огня... Весь смысл дерева — только в огне... оно в нём проявляется, осуществляется... даже строение дерева — проявляется... только надо внимательно... Что-то было ещё... надо вспомнить... Как удивительны огненные языки: ни одного повторяющегося момента... красиво... Да! важно: красиво... да... очень красиво... Красиво — наверное, чтобы мы повнимательнее смотрели... а мы не смотрим... Но только что-то было ещё, такое простое... простое-про-стое... Только надо внимательно... что-то ещё...»