Обращение в слух

— Я просил тебя задержаться... — неуверенно проговорил Федя.

— Нет, ни разу ты не просил, — отрезала Лёля. — Ты спрашивал, может быть, я останусь? Но ты ничего не просил.

— Но они же сырые! — вознегодовала Анна. — Они откровенно мокрые! Как они будут гореть?!

— Плохо, — авторитетно заверил Дмитрий Всеволодович. — Плохо будут гореть. Но мы это не увидим.

— Тогда... — сказал Федя тихо, — сейчас я прошу.

— Что? — не расслышала (или сделала вид, что не расслышала) Лёля.

— Я прошу, чтобы ты осталась. Сейчас. Я делаю выбор. Я говорю тебе: «Да».

— Вы о чём, молодые люди? — поморщилась Анна.

В этот момент зазвонил сотовый телефон Дмитрия Всеволодовича.

— Ну вот Илья наконец!

Он немного послушал, поулыбался, кивая, изредка отвечая пониженным, бархатным голосом, и, отняв трубку от уха, красивым жестом бросил телефон в карман пиджака:

— Немного задерживаются, — объявил Дмитрий Всеволодович во всеуслышание. — Примерно, говорит, через час - минут через пятьдесят. Можем звать такси.

— Хватит ещё на одну историю, — быстро сказала Анна, с неудовольствием глядя на Лёлю и Фёдора.

— Да, напутственную... — рассеянно махнул рукою Белявский, — на ход ногй...

III.

Новый рассказ о любви

В девяностом году нам дали участки по девять сотки. Пользовались мы четырнадцать лет. Вдруг решили подстанцию — вот на клубничном поле подстанцию строить. Не сообщили, ничо. Не предупредили, ничо. Р-раз, приехали, разломали заборы, разломали всё, кусты выкопали... А у мене облепиха была — это чудо, чудо облепиха! «Он» и «она». А «он» красивей «её»... Да, цветов было море, я даже вот онкологу этому привозила цветы, прямо море у меня было цветов. Мне говорили, надо тебе коре... пондентов вызвать. Вот. Этот... как его... фамилию уже забыла. У мене там и огородик был, балаганчик был, дочери приезжали ко мне, и чай пили, и цветы рвали, и всё, и клубника была, и ягоды... Четырнадцать только смородины было чёрной, мужа покормить хоть.

У меня у мужа-то первая группа. Инвалид первой группы. В Балашихе нашли рак прямой кишки. Это три года назад. В Балашихе взяли, всё просмотрели, проверили, сделали операцию, потом сделали этот... ну, химию и облучение, там неделями как-то. Неделю не делают, а на второй неделе делают. Или через десять дней... что-то такое, вот. В общем, почти что год делали. Мы-то думали, они делают как положено своё дело. Мы думали, они знают же, чего делать. А они делают так: вот десять, всё! Или там сколько... восемь! А может, которому человеку надо, может быть, пять? или шесть? А они сразу десять! Так же химию, так же эту... как её, ещё делають процедуру... Вот он ездил, сказали, что в тесто превратилось всё, мочевой пузырь, в тесто превратилось! Теперь если делать ещё операцию, значить надо кожу где-то искать... Не берутся. Боятся. «Не зна-аем... — говорят, — надо большие де-еньги»... И то им «деньги большие», то «не возьмёмся», то «боимся»: «люди, — говорят, — не выдерживают...» Тем более, у него сколько, три этих... и вот разрезано, вот разрезано... А щас грыжа растёт... А потом эти... и это... Три грыжи вырезал, эту вырезал, в общем, резаный весь, на нём живого места нет. Он боится, что он не выдержит. Он с тридцать пятого у меня — вот, семьдесят пять лет! Но крепыш. Посмотрите, сколько он операций выдержал, крепыш. Хотя у него и с давлением там не ладится, то высокое, то низкое. Ещё и выпьет...

Так-то он у меня здоровый мужик, добротный мужик, что ни накажешь, он сделает, он мне шторы повесит, и всё, и в магазин сходит, и приготовит, всё. Он готовит — так в ресторане не готовят, как он готовит! Когда поженили-ся, — и вареники он у меня лепил, и блины пёк, вообще... и дочку купал, бельё вешал, и гладил, всё... Это вот песят два года назад. Я тогда жила в Переделкине. В песят пятом году приехала, жила в общежитии, а потом у хозяйки.

А я водитель, вожак я была! И в деревне вожак была. Всех девчат просмотрю, чтоб ни ниточка не висела, ни рукав какой-нибудь такой был, причёска... Та-ак, просмотрела всех: «Куда едем на танцы?» Командовала. «Так, девчата, поедем сегодня в это... в Перхушково!» Или, то есть — «...в Рассудово!» Куда только ни ездили. Один раз ребята нас уходить не пускали. Я говорю: «Девчат, как мы сделаем...» Танцуем-танцуем, и по одной, по одной на улицу, по одной — и ка-ак двинем домой! Всё, потеряли ребята нас! А они ревновали, ребята, что мы уходим. Красивые ребята ходили все, гармонисты! А мы всё равно в другую деревню пойдём... Идём по лесу, поём песни, веселимся — лесом же, никого нету! Вдруг видим: кладбище, и лежат это... в белом!.. Ой, мы как дёрнули! Каблуки теряли, что было!.. А одна ни с места! Спугалася. Мы: «Лиза! Лиза!» Уже ребята: «Да это я, Лёшка!.. — А это я, Гришка!..» А она никак не очнётся.

Это просто ребята переоделися в это самого...

Лесом бегали, каблуки теряли, потом утром находили...

О-ой, было делов...

А вот подошло время — сейчас одно воспоминание.

У меня красота была, всё было на месте, и за мной много-много гонялись ребята, много. И журналисты мне находились. Переделкино-то — это же журналистика.

Я на танцы пошла, и журналист ко мне привязался. Ну, познакомилися, через три дня назначили с ним свидание, он привёл мене к своим друзьям к журналистам. Привёл меня — а там здание-то болыпо-ое такое!., двор болыпо-ой такой!.. Ведёт, а я боюся!.. Он привёл, а там сидят нога за ногу, культурные такие, красивые, разукрашенные, курят!

Я посмотрела: нет, это мне не годится. Говорю: «Посадите меня с краю». Потом там уборщица, что ли, какая-то, я говорю ей: «Скажите, а где здесь выход?» Она говорит: «А зачем вам?» Я говорю: «Мне надо выйти». «А вот там и там...»

Ну, я как-то туды, сюды, и за поворот. Он-то думал, может, я в туалет, или мало ли я чего. А я выбежала — как дунула бегом! А он кричал-кричал, а я бегу-бегу — а потом уже калитку открыла, закрыла калитку и помахала рукой. И всё, и на этом конец.

Я, можно сказать, была очень невлюбчивая. А богатые много заглядывали. Только я не хотела, например, за богатого замуж, потому что у меня ничего не было. У меня двое штанишек было и рубашечка — или одна, или две. Ну, лапти, может. И всё. Не, косы у меня были! косы у меня хорошие были.

А один был — о, боже мой, как он привязался ко мне, ужасно! А я всё это: «Ой, да мне некогда...» Да мне «то», да и «другое», да «третье»... А он по пятам: вот поверну-ся — он идёт, повернусь — он идёт... Но отвязалася: за такого богатого я не хотела.

В общем, я в Переделкине, и три года прошло, я уже у хозяйки жила. Хозяйка хорошая была, Таисия тоже, тёзка — и онпоявился. С другом. Друг ездил там к одной девочке, она в одном крыле жила, эта Маша, а я в другом крыле. Этот друг говорит: «Я могу взять с собой? у меня парень знакомый, и этого парня взять. Потому что один — ездить ночью-то страшно...» И вот он его привёз, а я, значить, не знала. Мы с этой Машенькой со-бралися на танцы: «Так, Маша, ты собирайся, я тоже щас искупаюся, всё это такое сделаю...» А в одном доме жили.

Ну, я собралася, а чёрный хлеб взяла, чёрный хлеб — ну, краюху такую — и бегом к ней. Думаю, пока добежим до станции, я его съем. Хлеб откусила, к ней забегаю, там: «Маш, ты едешь?» — егоувидела. Хлебом даже подавилась, выплюнула... и вот так познакомились.

Но он сначала мне как-то совсем не понравился: ну, деревенский парень, просто одетый... Он бохомходил, как я всегда выражаюсь. Бохом — ну эти... ягодицы видны были. Вот так. Но я подумала: а что? он бедный, я бедная — а в целом пара. В общем, и поженились. Как помню, ему в комиссионном ходила костюм покупать, на работу ходить... Бедность же была. Бедность была: что он там получал? или я получала? — копейки...

Но главное, я могу им командовать как хочу. И он слушается меня. Слушается! Он советуется со мною, вот что бы ни было, он советуется. А я если «да» — то да. А «нет» — а он: «точно!», «правильно!» А людям так: «Как Таська». Детям: «Как Таська». Всё. Он «Таська» меня называет. «Как Таська». Вот так. Ха-ха-ха... Говорю: в магазин иди за морковкой. «Коля, морковки нету!» — «Да, щас». Он на подъём... пусть в дымину будет пьяный сегодни — а завтра он как часы! Как часы, всё, будет помогать, всё делать будет, как будто он и не пил. Он такой, исполнительный. Но вот — выпить. Вот это у него загвоздка. Песят два года живём, песят два года мучаюсь. Они ж на шахте, подзёмка. Вылезуть — одни зубы! А помылись — «Ну что, по сто?..» А то двести. А с получки вообще по бутылочке...