Обращение в слух

Я тогда шёл по Москве и думал: «Я иду по Москве, я иду по Москве!» Не шёл — летел!

Ну и всё, и больше меня не трогали. Если уж КГБ встало на мою защиту — кто рыпнется-то? Ну кто рыпнется? А если б не было такой помощи — меня давно в концлагерь бы затравили... А тут вот — не укусишь!

Многого я не помню, конечно... Может, записано где-нибудь. Что-то вроде бы брат записывал. Он и мне говорил: давай сразу запишем, а то забудешь всё напрочь.

А щас вовсе башка не варит. Вот забыл вдруг, как называется этот... компресс! Вот у меня поясница болит — забыл и всё. Вот «шарф» — помню. Ещё чего-то такое там... «растирание» — помню — мазью. А «ставить компресс» — взял и забыл, как называется процедура! Вот так. Подыхаем тут потихонечку. Это я такой шумоватый — вот и кажется, что... а так — больной вдребадан. Поясница болит, сердце болит. Одышка. Энтероколит — в туалет не сходишь по-человечески... Пенсия неплохая — нечего обижаться. И льготы. Но ничего не нужно уже. Питаемся по-куриному — чуть-чуть, чуть-чуть... Всё надоело мне, понимашь. Ничего мне не нужно. Ну вот и всё.

Четвертый день

(продолжение)

I. Зубки

и. Рассказ про обиду, армрестлинг

и про коня Каракуша ш. Черный

IV. Рассказ о настоящем

V. Смотри, поверил!

VI. Рассказ со счастливым концом vii. Ясность

I.

Зубки

Фёдор услышал хлопнувшую дверь и весёлые голоса: Белявские вернулись после катания — и после ужина, судя по позднему часу.

Фёдор сидел один перед погасшим компьютером. Он никак не мог успокоиться и примириться с тем, что такой красивый и мощный «разгон по трамплину» закончился такой глупой chute.По-русски «падение», «поражение» прозвучало бы как приговор, думать «chute» почему-то было полегче...

Честно попробовал поработать — не смог.

Подумал было уйти прогуляться или поесть — но есть не хотелось, да и сохранялась призрачная надежда, что Лёля одумается и придёт — а он глупо с ней разминётся... С другой стороны, сидеть здесь и ждать было ещё глупее...

Но сидел и сидел, уставившись в тёмный экран монитора и погружаясь всё глубже в бессмысленное раздражение и томление, — когда к нему «за уголок» заглянула Анна: снова довольная, энергичная. Подойдя, по-хозяйски его потрепала по волосам коготками.

Всколыхнувшаяся досада и раздражение так взбаламутили Федю, что некоторое время он даже не вполне понимал, о чём она говорит: с кем-то они встретились в ресторане, с каким-то важным Ильёй...

Но Анна, не замечавшая или не желавшая замечать Фе-дину мрачность, была так оживлена, так молодо и свежо выглядела после лыж, что, несмотря на досаду и мрак, Федя почувствовал и шевельнувшуюся гордость: всё-таки эта опытная, взрослая и красивая женщина была к нему не вполне равнодушна... если бы вчера он пошёл ей навстречу, то, может быть...

Постепенно он начал прислушиваться к рассказу.

— Чей заместитель? — переспросил он.

— Прозорова! Правая рука Прозорова по пиару!..

Анна рассказывала об ужине в самой, как она выразилась, «топовой» (т. е. самой престижной и дорогой) местной гостинице «Виктория Юнгфрау»: достав из сумочки новый айфон, Анна продемонстрировала фотографии Дмитрия Всеволодовича и белёсого недовольного человечка на фоне каких-то золотых росписей, пальм и колонн. Человечек был товарищем юности («из прошлой жизни», как выразилась Анна), теперь — приближённым известного (даже Федя знал эту фамилию) русского «олигарха».

Олигарх содержал ряд спортивных команд в разных странах — ив частности, национальную сборную РФ по беговым лыжам. По счастливому совпадению, сегодня в Монтрё заканчивались сборы («Qu'est-ce que c'est que 48des сборы?»— «А я сама не знаю!» — заразительно рассмеялась Анна. — «Какие-то тренировки?..») — и нынешней ночью, в одиннадцать или в начале двенадцатого, автобусы с лыжницами отправлялись в Москву.

— Представляешь спортивную сборную? Да, я тоже не представляла, мне мальчики описали: в одном автобусе лыжницы — лыжи, палки... В другом автобусе тренеры, массажисты, врачи, всё такое. В третьем автобусе спонсоры. В четвёртом друзья спонсоров. В пятом подруги спонсоров. В шестом подруги друзей... В общем, дивизия! Караван! Отличные комфортабельные автобусы абсолютно бесплатно...

— Бесплатно?..

— Ну я же тебе говорю-ю! — перегнувшись через подлокотник, Анна слегка шлёпнула Федю по лбу. — Илья нас берёт с собо-ой! Он правая рука Прозорова, за ним вообще всегда самолёт присылают, но ты же знаешь: Женева закрыта, Лозанна закрыта, Цюрих, вообще всё закрыто — поэтому только автобусом! Когда будут подъезжать к Берну, Илюша нам за часок-полтора подтвердит — мы подскочим в «Викторию», и — прямой наводкой в Москву! Тебе надо в Москву? М? Бесплатно? В хорошей компании? Места есть! А что? Ну подумай! Ну ладно. Тогда — коротаем последнюю ночку...

Тут до Феди дошло, что уже этой ночью они с Лёлей останутся во всей гостинице — одни.

— Кста-ати! — Анна снова пришлёпнула по его подлокотнику: — Ты мне хотел показать фотографии!

— «Фотографии»?.. — Лёля тоже ему говорила про «фотографии». Что это за фотографии? Чьи?

— Что-то старинное, чёрно-белые фотографии?..

Ах да.

Федя с досадой вспомнил, что, кажется, то ли позавчера... вот уж действительно, в «прошлой жизни» — обещал Анне прочесть «Антония Галичанина», которого не далее как часа два назад читал Лёле...

Не мог только вспомнить, зачемобещал.

Страшно злясь на себя, изнывая от муторного и какого-то нечистого дежа вю, он торопливо, стараясь сокращать на ходу, прочитал: «И вот вижу перед собою мои грехи, от самой юности — как круги или доски, никем не дер-жимые. Всякий грех не словами написан, не красками, как на иконах, а дегтем — однако прозрачно и разумно. Как воззришь — так и вспомнишь и год, и месяц, и день, и час, когда который грех сотворен — все объявлено. Вот еще мне пять лет — мать спала, а я у нее сквозь подол за срамное место то осязал — так оно и написано...»

Анна одобрительно улыбнулась.

Федя спешил, боясь, что вот-вот появится Лёля, услышит, как он читает Анне то же самое, что читал ей самой... это будет ужасно.

«Да замахивался на мать свою батогом — так и есть: она сидит, а я как замахнулся — так и написано, и батог туго же. Да в чернечестве положил на женьщину руку — так и написано: я с ней сижу, рука моя на ей лежит. Или пил до обеда, или бранился с кем, или ударил кого, или на кого гнев держал — все так и написано, день и час...

А больше... — Федя выбросил целый абзац, потому что ему послышалось наверху движение, — а больше тебе не скажу, и ты меня, господине, не спрашивай: слишком страшно и грозно. Да Бога ради же, господине, оставь меня ныне и не ходи больше ко мне. Прости меня, господине, и благослови, а тебе Бог простит, ибо уже с тобой не увидимся на сем свете», — с облегчением, скороговоркой закончил Федя.

— Эм... Ты говоришь, это летопись?

— Летописный фрагмент. Да, да, летопись, летопись. Найдена в Волоколамском монастыре.

— Интересно... Но ты не с начала читал? Там ведь что-то ещё было раньше?

— Раньше да, было, да! — огрызнулся Федя. — Дайте адрес, и я вам брошу le lien... ссылку, ссылку...

— Бросишь льян? — ласково улыбнулась Анна, показывая остренькие симпатичные зубки и будто не замечая Фединой торопливости и раздражения. — А я думала, ты-ы мне прочтёшь... как-никак, наша последняя ночка...

— Нет, сейчас не могу.

— Ты уходишь?

— Не ухожу.

— Очень занят?

— Да! Нет...

В этот момент зазвенели ступени: по лестнице стали спускаться серые угги.

— Тогда почему же не можешь?.. — улыбнулась Анна ещё умильнее, и Федя наконец догадался, что она прекрасно всё понимает. — Ах, жалко... Ну что ж поделать, тогда запиши адресок... — Пока Лёля спускалась по лестнице, Анна медленно диктовала адрес: — ...джи-эм-эй-ай-эл точка си-оу-эм. Бон суар 49, — она приветливо кивнула Лёле, проходившей мимо по направлению к кулеру.