Обращение в слух

Пришлось мне участвовать, когда взрывали эшелон. Закладывали без меня: я только заряжал эту мину стабилизатором. Когда подходил паровоз — у нас сигнальщик стоял. Он сообщал, а я только нажимал кнопку.

Потом дали отряду команду: идти через Карпаты. А Вася Ковалёв затребовал того, этого: понабросали нам и оружия, и продуктов, и чего только ни набросали... А он говорит: «Да ну их на хер! Не пойду», — и всё. Ха-ха-ха. И не пошёл. Пошёл по Житомирскому шоссе. В селе этом... Файна, Файна — нас обстреляли бендеры. И глупо сделали. Если бы не открыли огонь — мы бы прошли мимо и не заметили. А тут бой начался, бендеровцы ранили нашего замполита... в общем, прошли с боем это село, потом через Львов — и пришли в Киев. Там Сидор Артёмыч 43нас встретил, ковры расстелил в школе, ковры, понимашь-ты! Поставил:ну, все напились будь здоров!.. Но я не пил, я тогда ещё пить не умел...

Через какое-то время нас с Сашкой Панченко, с этой моей напарницей, вводят в состав Чешской диверсионной группы. Были у нас в десанте и чешские группы, немецкие, и венгерские, и румынские — диверсионные группы. Командир Чешской группы — поручик Киш, начальник штаба — военный советник майор Мельник. Моряков, Туриск... всех не вспомню уже.

Косовский, начальник связи, нас с Сашкой вызвал, проинструктировал, что, мол, «вас выбросят в лес, где чехи — дружественный нам народ — встретят вас...» чуть не с обнимками - с поцелуями. «Когда на место прибудете — дадите связь». Выдал нам гамму:это как, понимашь, телеграфная лента, на ней пятизначные группы.По этим группам мы должны были составлять шифрограмму. В Киеве где-то была приёмная станция — там тоже была такая же гамма. Но нас инструктировали: если вы попадаете в плен — сразу же отрывайте сколько сумеете — две-три группы. И не скрывайте, что вы радисты: давайте связь. Но связь давайте без этих первых групп.

Поездом мы переехали в Жешув, в Польшу, — немцев уже далеко отогнали — там был аэродром. Из Жешува мы вылетали ночью. Сидим — у нас рюкзаки, маскхалаты...

Трос был протянут вдоль самолёта — «Ли-2» 44, «ПС-84» 45— и мы карабины цепляли за этот трос. На парашюте тонкий шнурочек, шпагат — вытяжной парашют. Когда прыгаешь, вытяжной парашют вытягивает этот шнурочек и обрывается. И раскрывается уже большой парашют...

Летим, я смотрю в окно: па, истребитель немецкий! Фарами нас осветил. Но лётчик наш молодец: в облачность нырнул — и ушёл.

И сколько мы летели, куда летели, не знаю... Потом загорается красный свет: приготовиться всем. И сигнал: АААА. АААА. АААА. АААА.

Значит, надо прыгать.

И вот — как это получилось, не знаю — выбросили нас, понимашь-ты, прямо на немецкий гарнизон. А там у них собачий питомник. Ну, от собак ты не убежишь и не спрячешься. Взяли меня две собаки. Придавили, и всё. И даже не рычали. Но я успел от рулона — там вот такой этот рулон был, гамма — я оторвал кусочек и съел. И потом, когда повели уже — там ручей, и доска лежала какая-то, через него перекрыта — я проходил и закинул её туда, утопил. Ну, нашли они - не нашли, я не знаю. Кусочек съел.

Летели в дружественную страну, понимашь-ты, а попали вон как...

Позабыл, как называется городок... Бранданбург вроде. Вроде бы так. Посадили меня там в тюрьму... на каком этаже, не помню, мозги-то уже... но окна были. Сижу у окна, смотрю — Сашка Панченко! Ну как же мне было ей не помахать?!

И тут же — следили они, что ль, за нами? — спускают меня вниз в подвал, на руки — кандалы... ну да ладно, бог с ним. Вообще-то не мучили. Допрашивали, но не мучили. Я считался у них политзаключённым. Перевезли потом в Прагу. В Праге есть такая тюрьма Панкрац. Допрашивали в гестапо — там же, где допрашивали Юлиуса Фучика. Допрашивал парень — он то ли русский сам, то ли русский хорошо знал. Но мне кажется, он был русский на самом деле — и неплохой был парень в гестапо. Когда уже меня отработали, яему говорю — вот как всё равно, понимашь-ты, знакомому — я ему говорю: «Ну ладно, ребята. Вот вы в гестапо, сюда глупых людей не поставят. Вам всё известно, где наша школа находится, где штаб находится. (Они сами мне говорили про это, я им не рассказывал.) Я всё равно ничего больше нового вам не скажу. Вот хоть вы под каток меня положите и раздавите — кроме кровавого пятна ничего не будет».

В общем, когда отработали меня, убедились, что ни хрена я не знаю, меня судили. И дали... одно слово такое... мне одна женщина перевела — «заключение до конца войны». И отправили в концлагерь Терезин. О нём до тех пор я ни разу не слышал. Другие слышал, об этом не слышал. Терезин.

Когда в концлагере я сидел, нас гоняли рыть противотанковый ров. Землю — вот, руками носили. Несколько тыщ нагоняли, а охрана шла — пацанам пятнадцать-шестнадцать лет. С кобелями, в форме и с автоматами. Пятнадцать лет, понимашь-ты, он же бестолковый! отойди на два шага — он в тебя стрельнет и всё. И не посмотрит, где ты упал. Хотели бежать, да как было убегать, когда мы еле ползали...

Потом, когда немцы уже почувствовали, что их за горло схватили, и мёртвой хваткой — начали нас эвакуировать дальше на запад. Остановили возле Карлсбада. Была там какая-то фабрика... фарфоровая, что ли. Охраняли уже старики. Уже у них и солдат-то не было. Когда кормили, когда по трое суток не кормили... Можно сказать, нас бросили. Бежать некуда — и солдат нету.

Однажды сижу я на этой фабрике, слышу: стрельба! Артиллерия бьёт. Ну, а свою артиллерию-то я знаю! И вижу в окно: идут гражданские — и несут красный флаг!..

Я схватился, этого старика сбил с ног, выскочил, побежал!.. Оказалось, это восточные рабочие шли нас освобождать. И мы все побежали к ним... И... мы... ( плачет)...при встрече мы плакали и смеялись... ( плачет) ...одномоментно...

VII.

Приключения летчика (продолжение). После войны

Но своего предателя мы — задушили. Да, в полном смысле!

Мне-то был двадцать один год, я ещё был глуповатый. А ребята постарше знали, что он предатель — и, понимать-ты, хор-роший предатель! Которые убегали, он вместе с немцами догонял. Он думал, немцы его с собой возьмут. А на кой хрен он им нужен? Они его бросили. Вот.

Люди там у нас грамотные были некоторые: собрали суд. Прокурор, защитник, всё как полагается... ну, фиктивно.

Короче, избили его вдребадан... — он нацмен какой-то был: то ли казах, то ли ещё кто, не знаю, — потом закинули на него верёвку, ты понимать, перекинули через какой-то груз, потянули — ну, и задушили напрочь его!

А когда нас рабочие освободили в Карлсбаде, мы пошли к своим — они уже рядом были.

Нас погрузили снова, и в эшелоне стали перевозить с одного места в другое, в третье... там тоже нас не особо кормили, конечно... Везут — и снова привозят в Воронеж! Вот чудеса, понимашь-ты: и жил там, и оттуда ушёл в аэроклуб, потом в лётную школу — эскадрилья номер два, Бродерман у нас был командир эскадрильи — первый бой принял там — и с плена когда вывезли нас в теплушках, опять привезли под Воронеж! Отрожка станция — там был пересыльной пункт.

Там мне человек замечательный встретился. Я ему говорю, что у меня орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги», я старший сержант... «Вы пошлите меня в Москву, — я прошу его. — У меня брат заместитель начальника Метростроя, сестра в Москве... нас в семье девять человек...» Он говорит: «В Москву не могу, но ты назови любой город, который сто километров от Москвы». Такая ссылка была для бывших военнопленных. В Москву было нельзя.

Но всё-таки я приехал! Иду на Басманную к брату — я у него жил до войны. А брат у меня — генерал-майор, он был зам Полежаева. Он за подписью Полежаева пишет в милицию: просит меня прописать на его жилплощадь. А ему отвечают: в тридцать шесть часов — выезд из Москвы!

Куда мне?.. Пошёл к сестре. Они с мужем жили на Арбате, там был дом, специально построенный для ЦК Партии. Кем у неё муж работал, не знаю — и до сих пор не знаю. Но все министры ему подчинялись. Если он скажет — всё, будь здоров. Он умер давно уже. На Новодевичьем кладбище похоронен, и сестра там похоронена. Фамилия его была Ходов. Никифор Родионович Ходов.