Обращение в слух

Здесь Анна немного споткнулась и подняла глаза, как будто прислушиваясь к неясным звукам, доносившимся сверху. Наверное, Дмитрий Всеволодович громко разговаривал по телефону.

«„Жеки"... „Мучики"... „Россия, русский народ"... В конце концов, какое всё это имеет ко мне отношение? — думал Федя. — А может, задача в принципе невыполнима, и нет никакого смысла? И нечего обсуждать... Просто рассказывают люди о том, о сём... Надо их расшифровывать и не мучиться... Их так много, и каждый о чём-то своём... Нет „народа": есть просто разные люди. Вот этот, например...» — подумал Федя про самого последнего рассказчика. Это был молодой человек с тихим-тихим, исчезающе тихим голосом, как будто ватным. «Вот этот, ватный: что у него там было? Заяц пробежал... Непейпиво... Девушка заболела и умерла... У всех кто-то заболел, у всех кто-то умер. Заболел — умер. Заболел — умер. Болел и умер. Зачем это нужно? Что это значит?..»

f

Федя был бессилен даже пошевелить ногой. На мгновение ему показалось, что не только нога, но и весь он — и обе сидящие за столом: девушка, женщина — и вся сумрачная большая комната — всё онемело

— Помнишь, Федечка, — после непродолжительного молчания сказала Анна, — мы говорили про «оторваться»? Жечка живёт на земле, привязанная к земле. Корячится, а деваться ей некуда.

А что мучики? Что они вспоминают в первую очередь? Они вспоминают «экстравагантный прыжок». В разных видах. Прыгнуть в зал — как тот стриптизёр из Пердянска. Прыгнуть на лошади — буквально в памяти запечатлена эта точка отрыва. Их тянет прыгнуть, взлететь. От земли от родной. На мотоцикле как-нибудь газануть... хоть напиться. «Уйти в отрыв». Главная жизненная стратегия. И этот — что вспоминает? Пять тысяч метров. Лучший момент в жизни мучика. Чем дальше от родной почвы, тем лучше...

— А заяц? — внезапно спросила Лёля.

— Какой заяц? — уставилась на неё Анна. — При чём тут заяц?

— Вот и я говорю: заяц тут ни при чём.

— Я вас не понимаю, — поморщилась Анна, а Фёдор испытал «дежа вю»: ему показалось, что этот разговор, слово в слово, он уже слышал раньше.

— Ненавижу теории, — сказала Лёля. — Ему понравилось на пяти тысячах, что он солнце увидел. Он сказал, было красиво. И заяц ему понравился...

— Тоже красивый? — спросила Анна язвительно.

— Нет. Просто раннее утро — особенно летнее — голова пустая-пустая, и всё — как есть...

— Без теорий, — покивала Анна.

— Ага. — Лёля будто не обратила внимания на сарказм. — А всё просто: вот я — и вот заяц. И всё целиком... Нет, не знаю, как объяснить.

Фёдор услышал басовый звук летящего самолёта... не столько услышал, сколько почувствовал, как этот низкий звук надавил на оконные стёкла.

И в тот же момент почувствовал, что в омертвевшую ногу разом вонзилась тысяча мелких иголочек — больно, даже едва выносимо...

— Ну ладно, голуби. — Анна встала, выпрямила спину, развела плечи. — Вот так отрываешься, отрываешься... а как бы ни отрывался — всё равно приходится возвращаться. На то же самое место... с которого отрывался...

Погрозила Фёдору наманикюренным ногтем, пропела:

— А про фотографию — жду-у!

И, держа спину очень прямо, не спеша начала подниматься по толстым позванивающим ступенькам.

IV.

Рассказ про детей

Что! В лесу живём, все нас бросили. Даже контора уже в Москву переехала. А кому мы нужны-то? Нас шесть домов всего.

Скоро ещё, говорят, КПП уберут: это будет уже вообще, я не знаю... ходи кто хочшь, делай что хочшь... Как говорится, жили при коммунизме и не заметили.

Детскихменя лишили, когда они ещё в школе учились. На триста рублей у нас заработок перевысил эту, корзину-то... и лишили.

И в девяносседьмом, когда многодетным давали участки, — не дали: «А вас никто не просил их набирать», всё. И всё!

Хотя фактически: трое приёмных детей — самыми первыми должны были дать на выселение...

Я лечилася: я хотела детей, а у меня бесплодие. Но А всё лечилася, пока в Институт матери и ребёнка положили — мне тридцать семь было — там уже атрофировали, залечили.

Но хоть у нас говорят «пустышка»... а я не пустышка! Чужих да подняла! И инвалида ребёнка я подняла. Двоих тем более прямо с роддома.

Ленку я семимесячную взяла.

У ней мать молоденькая, семнадцать лет. Приехала в Чехов к тётке, студентка. Ей искусственные роды сделали, чтоб никто не знал ничего. Недоношенная родилась. Очередники отказались все. Ну а я как увидела: «Всё, моё!» В обед сбегала посмотрела — прихожу на работу и говорю: «Я с завтрашнего дня в декретном отпуске!» ( смеётся)Десять дней в роддоме с ней отлежала, она на полкило поправилась у меня, и нас выписали... Интересно, да? А-а...

Младшую, Ларку, ту мы годовалую брали — брошенка, от родителей алкашей. Мы в палату зашли, она спала. Глаза открыла — а у неё весь этот ободок — кр-р-расный! Страшна-йя! Ручками за эти перильца раз-раз-раз, потянулась...

Ребёнку год — она не умела даже сидеть! Она рождённая на дому — ну, алкаши: за год ей ни одной прививки не сделали — что такое одежда, она не знала — и за год ребёнок ни разу не был на улице.

Даже нижней губы не было у неё. Она кулак сосала: прям целиком кулак запихавала, и губу туда продавила. Урод был. Ну чего, я на следущий день её забрала, потом через неделю где-то оформила.

Вот она у нас инвалидом... ну, глупенькая. Восемнадцать лет скоро, а ни читать, ни писать. Не может даже сказать с трёх рублей, сколько монет: два — и рубль. Вместе три рубля, она знает. Но сколько монет, не может сообразить: в ступор и всё.

Красивая девка, сто семьдесят три, рост хороший, фигура, всё, господи... старшая вот сейчас за ней контролирует.

Старшей двадцать исполнилось в январе. В ресторан куда-то японский устроилась... правда, ещё не получала. Она старательная у нас, день и ночь. Мне с четырнадцати или с двенадцати лет — всё рассказывает! за подругу держит меня. Иной раз даже ей: «Ленк, отстань!» — прерываю. Знаю, что надо ребёнка выслушать, сил не хватает.

Они меня вывели один раз, я как стала гонять их: «Да сколько можно уже издеваться?! У вас свои родители есть, чё ко мне прилепились?! Идите к ним!» Ленка мне: «Да я лучше задавлюсь!» Я ей: «Иди, давись!» Напилась, расшвыряла их... «Ой, мам, какая ж ты сильная...» Отцу дают отпор, а мне нет.

Меня не было, Пашка звонит: «Отец с Ленкой разодрался!» Она как его шибанула — а он здоровый, на две головы выше меня. И сказала: «Если ещё руку на меня!., если только пальцем дотронешься, я тебя тут урою!» Она вольной борьбой занималась. Парни, чтобы её ущипнуть или что, уже знали: не, с этой лучше не связываться. До последнего терпит, и тут же приём — всё, хана!

Ох, хорошие выросли детки, красивые, прямо все выправились, парень красивый... но пьёт. Мальчишка пьёт. Воровать начал. Ленка говорит: «У меня вытащил, у отца вытащил пятьсот рублей». Училище бросил. И главное, организм у него не принимает. Другие-то могут пить, и даже хоть бы что. А мой этот — он не умеет пить. Он с малой дозы, даже от пива пьянеет как никакой. Гибнет парень-то — а красивый, ой... Я как его увидела в первый раз — кукла! Ну вот как показывают рекламу: ребёнок-кукла! Взяла.

Их там двое лежало от инвалидок — он у меня рождённый от инвалидки, ну вот церебыр... ну безножные, на колясках. Она во, никакая, там даже роспись-то — зако-рючики, — вот как Лара моя писать не умеет... ( вздыхает)Видно, хороший у них был санитар — всех безножных баб оприходовал...

Но здоровый. Вообще он здоровый. Потому что у матери — у неё родовая травма была, не наследственная, её покалечили там при родах. Мне главное что? чтоб ребёнок здоровый был, всё.

В тринадцать лет — чемпион области по борьбе! А как секция кончилась, всё позакрыли у нас — и всё, дети заброшены стали, пошли по улице. Пока в сад-то ходили — нормально. А потом в школу пошли — все обзываться стали, дети-то, ну а как?.. «О, приёмыши пришли!..» От-то!.. они натерпелися...