Страница 21 из 94
Говорю ему: «Я уже твоей мамой становлюсь в итоге...»
Вот так и живём.
VII. Ключ
— Странное ощущение... — проговорила Анна. — Как будто всё ненастоящее...
— В её рассказе? — расстроился Фёдор.
— Эта комната... Горы... Как будто неплотное: то ли просвечивает, то ли...
— Так. Срочно обедать! — Белявский поднялся из кресла.
— ...то ли плывёт... Вроде бы и реальное — но не совсем...
— А реальность — наоборот, на плёнке? — подхватил Фёдор. — Я тоже это чувствовал! несколько раз!
— Ну вот ещё, — отмахнулся Дмитрий Всеволодович. — Аня, стыдно: взрослые люди. Поешь — сразу перестанет плыть и просвечивать...
Все расположились за большим столом у окна( Дмитрий Всеволодович напротив жены, рядом с Лёлей; Фёдор, соответственно, рядом с Анной. Разрумянившийся от кухонного жара Эрик и его помощник — невозмутимый светловолосый атлет с серьгой — расставляли закуски a la fribourgeoise 16: густой молочный суп с картошкой, шпинатом и белой крапивой; салат из томлёной моркови; пирог с шукрутой 17— и, разумеется, сыр грюйер во всех видах: нарезанный палочками и завёрнутый в бекон; взбитый в суфле; запечённый в ramequin (керамической чашке), и он же — в пироге, в салате, в молочном супе...
— Assez, assez! 18— испуганно вскричала Анна, когда Эрик щедро отрезал ей пирога. — Дима, возьми у меня...
Фёдор скованно перекрестился, и начал есть.
Белявский встряхнул тёмно-красную тканую салфетку:
— Ну что, коллеги? Мы выполнили задачу!
— Уже?
— Путешествие к центру души состоялось. Загадка — разгадана!
— Давай, просвети... — предложила Анна, но как-то не слишком охотно.
— Э не-ет, мне интересно сначала послушать ва-ас!.. — лукаво пропел Белявский, цепляя на вилку грюйерный рулет. — Ваши версии?
Вот — на данный момент мы имеем семь персонажей. Отдадим должное Фёдору: есть палитра. Все разные — но все семеро чётко подводятся под один знаменатель. Вопрос: под какой? Есть ответ?
I — Как ты любишь экзамены, — вздохнула Анна. — $сть много ответов...
— Так-так?
| — Мы говорим, — уточнила Анна, — про барышню из Чебоксар?
j — И про барышню, и про всех... Эрик, — обратился Белявский к хозяину, появившемуся с новым дымящимся блюдом, — кен ю гив пейпа? 19Райт? — Дмитрий Всеволодович перешёл на язык жестов: — Райт? Пейпа? Пен? 20
Фёдор пришёл ему на помощь, повторив просьбу по-французски.
— Пенсия 21?.. — не сдавался Дмитрий Всеволодович. — Я буду фиксировать!
— Эм... Что прежде всего поражает — отсутствие мучи-ка... Ты же знаешь, — оговорилась Анна, — какая у меня всегда тема...
Мучик в русской семье — потерянное звено. Он ушёл... причём ушёл как можно быстрее, пока ребёнок маленький — и «отношения не поддерживает». То есть жечка воспитывает ребёнка сама. Сама кормит, сама обеспечивает, сама «ростит»...
Если он не ушёл — значит, умер. Сам умер — как в первой истории, от болезни: от сердца, от рака, от туберкулёза... Погиб — в тракторе перевернулся. В драке зарезали, застрелили, на стройке упала балка. Погиб на войне. Но даже если мучик остался в семье, всё равно его нет. Жечка — вот она, рулит: платок в цветах, кофта в горох — она в доме хозяйка! А мучик где? Да где-то сбоку-припё-ку, на сундучке, с ободранной лысиной: бутылку сунули ему — он доволен. Как соску...
Дмитрий Всеволодович, сидевший визави к Анне и рядом с Лёлей, наклонился к уху своей соседки (как будто из вежливости — чтобы не перебивать жену) и тихо что-то сказал или спросил.
Анна приподняла подбородок — и её голос тоже зазвучал несколько выше:
— Затем жечка едет в Москву. Из деревни, из Липецка, из Тамбова, из Чебоксар. Первопроходец — она! Завоеватель — она...
— Как pelerinage 22! — Федя увлёкся сравнением. — Как... странствующий рыцарь!..
— Странствующая рыцарь. Она — рыцарь, она странствует и воюет. Он дома прядёт... то есть пьёт, то есть соску сосёт. Но однажды она возвращается. В голубой кофточке. В ореоле. «С Москвы!» Она в центре внимания, на ней отблеск цивилизации...
— Тепло, тепло!.. — подал голос Белявский.
— И, вернувшись, что она получает как приз? Что она завоевала в итоге странствий? Мучика. Обратили внимание? мучик моложе её на три года. Это статистика: чаще и чаще мужья — младше жён. И не у творческой интеллигенции, а в самом что ни на есть суконно-посконном народе. Как дума-ете, почему?
Потому что мучик быстро приходит в негодность. Он пьёт. Он болеет. Его надо брать, пока ещё что-то шевелится — то есть тёплого из-под мамки. Жечка больше не выходит за-муж, за большого и сильного мужа, — наоборот, она мужа берёт под себя, подбирает: по сути, усыновляет мучика, как ребёнка...
— Горячо! —тыкнул вилкой Белявский, энергично разделывавший эскалоп. — Что-то ещё у тебя, Ань?.. Всё? Фёдор!
Фёдор глянул на Дмитрия Всеволодовича исподлобья.
— Я боюсь, что мы слишком... — заговорил он с некоторой запинкой, — боюсь, что вы смотрите на поверхность, одну поверхность, — в то время как сущность кроется в глубине... Вы, Анна, всё сводите к искажённым тендерным отношениям: это важный аспект, но тоже — лишь периферийный аспект... Вы, Дмитрий, в прошлый раз акцентировали на насилии...
— И я больше скажу!.. Молчу, молчу.
— Другими словами, Россия у вас в первую очередь — многострадальная. Здесь вы правы: церковь тоже молится о России как о «многострадальной». Но также и «бого-хранимой»...
— Какой-какой?
— Богохранимой, — как можно твёрже повторил Фёдор. — Россия — страна богохранимая —
— Как-то посредственно она «хранимая»... — хмыкнул Дмитрий Всеволодович.
— А в чём это проявляется, Федя? — внимательно уточнила Анна.
— В Православии. В вере. В терпении. В простоте. В Божьей искре...
— Федя, вы говорите, «в терпении», — мягко прервала Анна. — Но, по опросам, больше трети российских жителей эмигрируют, если им предоставят такую возможность. Если брать образованных горожан трудоспособного возраста — больше пятидесяти процентов. Вы видите здесь «терпение»?
— Во-во, — подключился и Дмитрий Всеволодович, — что это за «богохранимое» государство, откуда всё население хочет свалить? Храним для кого? Для китайцев?
— Боюсь, — не отступал Федя, — у ваших выводов ненадёжная база: представьте, что к вам с опросным листком подходят на улице, — разве станете вы исповедовать глубину? Совершенно напротив: эту внутреннюю глубину каждый истинный русский ревностно бережёт! чтобы не загрязнить тот источник живой воды, который в этой глубине испокон веков бьёт и никогда не иссякнет!..
Дмитрий Всеволодович закряхтел.
Анна, до сих пор довольно сочувственно слушавшая Фёдора, тоже как-то пригорюнилась.
Лёля неподвижно созерцала огни, загоревшиеся на горах.
— Нелегко дискутировать, — развёл руками Белявский, — получая в ответ на статистику проповедь за жи-воносный источник... Ну ладно. В конце концов, тоже позиция — она понятна.
Теперь — Энигма! Скажи нам, Энигма: в чём тайна русской души?
— Понятия не имею, — фыркнула Лёля.
— Не спеши... — улыбнулся Белявский. — Нет,
ты погоди, не спеши, ты погоди, не спеши, ты погоди, не спеши дать от-вет! Жаль что на свете всего только два слова, всего только два слова, всего „Да" и „Н-нет"!»
Помните такую песню? Миронов пел... Ответь, Энигма!
— Мне сказать нечего, — повторила Лёля.
Федю вдруг взяло зло — и на глупую песню, и на «Энигму» — причём разозлился он почему-то на Лёлю, а не на Белявского.
— Про венское кафе ты умела сказать? — он подался вперёд. — Так скажи и сейчас! Ты согласна со мной? Или с Дмитрием? Или с Анной? Что главное? Что важнее? Вопросы пола? Поверхность? Или глубина? С кем ты согласна?
— Да не знаю я, — изумилась Лёля, — чего?.. Я ни с кем не согласна. Вообще непонятно, как вы разделяете, что «важнее», что «главное», что не «главное»... Вытащили на вокзале деньги. Потом предложили стать проституткой. Потом накормили, пригрели, отправили домой: классно... Что главное? Вроде всё целиком... Или в первой истории — как привезли яблоки на телеге...