Страница 30 из 37
Раздвижные железные стены отделяли эти выложенные кафелем помещения от других, с толстыми кирпичными стенами, где на грядках, на насыпной земле росли разные растения, низкие и высокие деревья. Растения тоже были оплетены паутиной проволочек и трубок. Были расщепленными, пробуравленными; в их кроны стволы корни вели провода. Сквозь некоторые высокие залы веял прохладный ветер; в других царила духота; все деревья подсвечивались красными или зелеными фосфоресцирующими лампами.
В темных, маленьких и невзрачных, словно фабричные цеха, пристройках и подвалах, в выдыхающих горячие пары котлах и шкафах совершалась главная работа этого научного центра: подражание изученным процессам, их воспроизведение — сперва с обильным использованием живого вспомогательного материала, животного и растительного происхождения, заимствуемого из соседних помещений, а затем, все в большей мере, без него. Использование жизненных соков и живых клеток было сокращено до минимума; дело дошло до того, что, как выразился Меки, для производства определенного сорта жира, определенной белковой группы ему требовалось не больше живой субстанции, чем пивовару прежних времен — дрожжей. На самом деле Меки так и не смог полностью отказаться от органического материала. И первым шагом на пути внедрения его опытов в практику стало строительство гигантских цехов для консервирования и культивирования определенного клеточного сырья, добываемого из животных и растительных организмов.
В конце концов Меки — философ-скептик, тщедушный длиннобородый человек, который часто моргал и, разговаривая с кем-то, всегда смотрел в землю — построил для себя в лесу возле института, вдали от лабораторий и жилых зданий, дом, имевший (к злорадному недоумению помощников, не посвященных в планы шефа) все приметы фабрики. Помощники наблюдали, как те аппараты, которые использовались для исследования человеческих органов в залах с живыми пациентами и в кладбищенских подпольях, были доставлены в сотню сотообразных помещений этого дома; как туда же затащили тонны химических веществ, как установили газогенераторы. Наблюдали, как помещения, этаж за этажом, объединялись в некую целостность; как субстанции, перемещаясь из одной комнаты в другую — при меняющейся температуре, — проходили некий путь, задерживаясь где на короткое, где на более длительное время, смешивались сплавлялись с другими субстанциями, растворялись видоизменялись. Это маленькое, окруженное садом и стеной здание, совершенно лишенное окон и лишь в отдельные комнаты впускающее но трубам воздух, этот свето- и воздухонепроницаемый бункер полнился шумовой мешаниной из сопения гудения громыхания. Когда к нему приближались, он ворчал изо всех щелей, словно рассерженный зверь; кирпичные стены, с целью изоляции от солнечных лучей, снаружи были покрыты черной стекловидной массой.
Когда в Чикаго узнали некоторые подробности об искусственном синтезе продуктов питания, что вызвало в городе сильнейший переполох, Неойорк и Лондон предупредили все зависимые от них государства и союзы городов об опасности поспешных решений, посоветовали повременить с обнародованием этого открытия. Но поскольку Чикаго уже сделал самостоятельно первый шаг, да и Алиса Лайард публично заявила, что у нее теперь имеется средство, позволяющее кормить целые народы, не засеивая полей и при полном отсутствии солнечного тепла, другим не осталось иного выхода, кроме как по возможности снизить опасность. Об Алисе Лайард было известно, что она стоит во главе северо-американского товарищества женщин. Члены этого союза полагали, что женщины, если резервируют синтез для себя, окажутся обладательницами мощнейшего оружия; они пытались убедить Алису, существо непредсказуемо-капризное, чтобы она сохранила свой рабочий метод в тайне и сделала Чикаго центром женского государства. Но Алиса не могла отказаться от публичного триумфа в ознаменование одержанной ею победы над миллионами мужчин; молчать она не собиралась. И в результате вскоре осталась в чикагском сенате единственной женщиной среди сенаторов-мужчин. Этого она не перенесла. Она попыталась восстановить свое влияние в женском товариществе; однако женщины отвечали ей ненавистью. И тут она позволила себе одну из тех выходок, на какие способны только женщины. Она выступила с речью в своем товариществе, невразумительно намекнув, что, дескать, сейчас ее саму и ее действия понимают неправильно, но позже все разъяснится. Потом несколько месяцев о ней не было слышно. В градшафте же Чикаго — вскоре после того, как произошел неслыханный приток мигрантов — началась эпидемия среди черни, потреблявшей искусственные продукты питания. Сенат вызвал в Чикаго Меки для расследования ситуации. Меки был человеком спокойным, но вместе с тем привычным к быстрому реагированию. Сперва он подозревал, что речь идет о каком-то виде авитаминоза — бери-бери или скорбуте; но, увидев людей на улицах и в домах — тысячи жертв, бьющихся в конвульсиях или пораженных параличом, — понял, что кто-то планомерно работал над дискредитацией разработанного им метода. Ядовитая стадия, через которую проходят белковые тела, в данном случае намеренно фиксировалась. Продолжив наблюдения, Меки, к своему изумлению, пришел к выводу, что планомерной разрушительницей их общего дела была Алиса Лайард. Он нашел эту красивую интеллигентную женщину в ее квартире: лениво валяющейся в постели; Алиса была растеряна, погружена в свои мысли, не расположена перед ним отчитываться. Ее угнетало вовсе не вызванное ею несчастье, а мстительная суровость соратниц по женскому союзу, даже теперь с ней не примирившихся. Обелить себя ей не удалось; она лишь глубже провалилась в трясину. Чикагский сенат, поставленный в известность о случившемся, смущенный и глубоко потрясенный, послал к этой красавице, обретшей настоящую славу и ставшей гордостью половины Земного шара, пятерых негров, которые до смерти забили ее у нее же в квартире. Женщины не стали поднимать шума.
НЕ КАК ту воду, что из дождевальной установки пускают на высохшие грядки, а как хищного зверя, которого ведут по улице, удерживая справа и слева железными прутами, — так, принуждая-сковывая, во второй трети двадцать шестого столетия крупнейшие западные градшафты выпустили к людям чудовищное открытие. Сенаты, новые правящие слои в этот момент сплотились теснее, чем в результате какого бы то ни было другого события, случившегося раньше или позже: они превратились в каменную стену. Теперь каждый должен был решить для себя, чью сторону он примет. У всех перед глазами маячил величественный пример самой Англии, мудрой и опытной наставницы западных народов, которая поступила с великим Меки так же, как некогда Испания — с Христофором Колумбом, фигурой куда менее значимой: она почти десять лет держала его в заточении, в его эдинбургском институте. Когда Меки освободили и вызвали для беседы в Лондон, он наложил на себя руки.
В Лондоне поняли, что кто-то должен стать единственным собственником всех связанных с синтезом тайн и всех предприятий и что такой собственник окажется обладателем беспримерного орудия власти. Пока город-побратим Неойорк еще колебался, лондонцы — спокойные тихие мужчины и улыбчивые медлительные женщины — уже создавали, одну за другой, производственные установки в Уэльсе и Корнуэлле. И хотя сенаты континентов советовали повременить с обнародованием изобретения, знакомить с ним массы лишь постепенно, лондонский сенат в один из майских дней внезапно сообщил опасную новость всем непосредственно подчиняющимся ему и дружественным градшафтам: сообщил о количестве и местоположении хорошо защищенных фабрик, назвал имя прославленного Меки, уже умершего, и распорядился, чтобы к первой годовщине его добровольной смерти во всех больших центрах были возведены памятные колонны.
Как дубину обрушил холодный сенат эту новость на зависимые от него европейские и африканские территории. Сенат объяснил, что для производства синтетического сахара жира и мясных масс требуются очень незначительные затраты труда, призвал людей овладеть этим процессом и научиться превращать субстанции, разработанные учеными, в радующие потребителя продукты; в заявлении также говорилось, что начинается новая эра в истории человеческого труда: триумф науки снимет непосильный груз с человечества, борящегося за свою свободу и достоинство.