Незваный гость

Дж. С. Томас склонил голову набок и прислушался к шуму мотора.

— Вы лучше поторопитесь, а не то она уедет одна.

— Да, она на это способна. — Тревис повернулся и двинулся к выходу.

— До скорой встречи.

Кали сидела за рулем с каменным лицом и поджидала его. Когда Тревис открыл дверцу и устроился рядом с ней, она сразу рванула с места, и шины зашуршали по гравию при выезде на шоссе. По дороге домой никто из них не проронил ни слова. Тревис откинулся назад и сидел, тихо улыбаясь. Ему понравилось, что она, наконец сняла маску и начала открыто выражать свои чувства. Значит, ее душа еще жива. Из намеков Дж. С. он понял, что она сумела выдержать все испытания лишь благодаря железной воле.

Кали резко притормозила у черного хода и выскочила из джипа. Тревис взял сумки с продуктами и почтой и направился в дом вслед за ней. Он вынул покупки и стал наблюдать, как она принялась молоть кофе.

— Почему вы так боитесь быть самой собой с другими людьми?

Кали резко повернулась и вызывающе подбоченилась.

— Я готова забыть о прошлом, но вам-то оно не безразлично, — ответила она сдавленным от волнения голосом. — Вам легко говорить, что я должна свободно держаться и не таить пережитое в душе. Еще бы, вы никогда не разводились, Тревис. Вы не сидели в зале суда рядом с репортерами, слетевшимися, словно воронье на падаль. Как им хотелось услышать грязные слова в адрес Блейна, а потом расписать об этом в газетах. В те дни я такого о себе наслушалась, что надолго хватило. Другого это бы разрушило, но я не позволяла себе сдаться. Мне надо было крепиться, чтобы никто не узнал, как глубока моя душевная рана. — Она оборвала себя, удивившись, что разоткровенничалась с человеком, которого еще совсем не знала.

— Кали, вы говорили, что избавились от яда в душе, когда написали повесть. Но, по- моему, отнюдь не полностью, — невозмутимо заметил Тревис. — Вы по-прежнему прячетесь за высокими стенами и отвергаете любую помощь. Но настанет день, и вы попросите о ней, а рядом никого не будет. Вам пора остановиться в своем ожесточении.

Она резко встряхнула головой и попыталась ему возразить.

— Вот почему я и приехала сюда. Мне осточертели люди, похожие на вас.

Тревис потянулся было к ней, желая утешить, но вовремя понял, что Кали его оттолкнет. Впрочем, ему до сих пор везло. После первого разговора она не выгнала его из дома. Он так и не догадался, что же так на нее тогда повлияло.

Тот же вопрос эхом прозвучал и в сознании Кали. Почему она не попросит его немедленно уехать, дать ей возможность жить своей жизнью. Но он может спросить, а какой жизнью она жила до его появления? Он прав: она уединилась, потому что боялась говорить с кем-либо о своей драме.

Тревис наклонился к ней, взял чашки и налил кофе.

— Ладно, посмотрим, что вам прислали, — произнес он и прошел в гостиную. — Если здесь есть хорошие кассеты, почему бы вам не прокрутить их не откладывая. А заодно полакомиться попкорном.

Малкольм прислал ей пять кассет, а Тревису пришло письмо от Дженни. Ее четкий почерк нельзя было не узнать. Разумеется, она не забыла написать и Кали.

Тревис бегло прочел письмо и выяснил, что в его отсутствие в студии не произошло ничего существенного. Дженни надеялась, что он все еще гостит у Кали. «Впрочем, — предположила она, — может быть, она пристрелила тебя и похоронила в лесной чаще. Если так, нельзя ли мне воспользоваться коллекцией снимков Джеймса Дина?» Тревис не удержался от смеха и прочел вслух эти строки Кали.

— Я непременно последую ее совету, когда решу с вами разделаться.

Кали выбрала кассету и поставила ее на видеомагнитофон. А затем поднялась и вышла на кухню.

Через несколько минут она вернулась с огромным подносом, где уместилось много вкусных вещей: чипсы, попкорн, арахисовое масло в вазочке и несколько бутылок кока- колы. Кали поставила поднос на кофейный столик и устроилась на кушетке.

— А зачем вы подали арахисовое масло? — полюбопытствовал Тревис.

— Для чипсов. — Она взяла нож и намазала тонкий слой масла на их пористую поверхность. Он с удивлением поглядел на тонкий гамбургер.

— Попробуйте, вам должно понравиться. — Кали задорно улыбнулась, от ее недавней враждебности не осталось и следа.

Тревису очень хотелось попробовать что-нибудь другое, но он решил не отказываться и взял чипсы с арахисовым маслом. Как ни странно, они ему понравились, и он громко оповестил об этом Кали.

Весь день и большую часть вечера они смотрели кассеты — целых три фильма, а после этого проведенного собственными силами кинофестиваля Тревис стал рассказывать о гонках, о временах, когда он с шестью приятелями-рокерами устраивали посиделки с пивом, а потом спорили, кто сильнее рыгнет. Вспоминал он и о том, как они играли в поло. Мотоциклы заменяли им лошадей, а пивная банка — мяч. А взять хотя бы трогательную историю, как здоровые, грубоватые с виду мужики утешали на карнавале потерявшуюся маленькую девочку — кормили ее хот-догами и конфетами, пока не нашлись ее родители.

Кали жадно слушала его рассказы. Да, такой человек просто должен внушать доверие и нравиться женщинам, это нельзя не признать.

Она пересела на диван в индейском стиле — прислонилась спиной к спинке и оперлась рукой о подбородок. Неожиданно она почувствовала себя свободно и раскованно и заговорила о своей прежней работе.

Тревис догадался, что его рассказы помогли хоть немного поколебать воздвигнутые ею стены. Он заметил, что ее поза сделалась непринужденнее, глаза утратили холодный блеск, и она приветливо улыбнулась.

«Господи! Да у нее прекрасная улыбка! — подумал он и с удовольствием поглядел на ее старые джинсы, свитер и дурацкие носки. — Не будь я столь осторожен, я бы влюбился в нее без памяти, и тогда… жизнь превратилась бы в пытку».

Любопытно, что от этой мысли ему, закоренелому холостяку, стало немного грустно. Он слушал Кали, следил за движениями ее рук и сменой эмоций на выразительном лице, не сомневаясь, что добьется своей цели и непременно ее сфотографирует.

Кали не уловила момент, когда ее сознание словно выключилось, и она задремала. Еще минутой раньше, под мелькание каких-то беззвучных кадров на экране телевизора она слушала рассказы Тревиса о фотографии, а когда открыла глаза, заметила, что видеомагнитофон выключен и свет в комнате погашен. Она прикорнула в объятиях Тревиса, согревшись от его теплых рук и наброшенного поверх одеяла.

— Простите меня, — смущенно извинилась Кали. Она попробовала выпрямиться и пересесть, но он крепко взял ее за плечи и не отпустил от себя.

— Не беспокойтесь, я законченный эгоист, и мне даже не пришло в голову, что я вас утомил своей болтовней, — поддразнил ее Тревис.

Кали все-таки решила отодвинуться от него и, чтобы сохранить равновесие, оперлась рукой о его мускулистое бедро. Они застыли, глядя друг другу в глаза, часто и прерывисто дыша. Светло-карие глаза Кали ни разу не моргнули, пока Тревис смотрел на нее с почти пугающей пристальностью. Огонь в его глазах мог бы вызвать извержение вулкана, заворожить Кали и навсегда сломить ее волю. Она ощутила, как от этого взгляда по ее телу пробежали искры и на них откликнулся каждый нерв. Кали больше не думала о примитивной природе страсти и мечтала, чтобы его губы прикоснулись к ней. Она поняла, что хочет его. Кали знала, что и он с трудом сдерживает желание. С невольно прорвавшейся чувственностью она облизала кончиком языка нижнюю губу.

— Ложитесь спать, Кали, — отрывисто скомандовал Тревис. Он дал себе зарок не дотрагиваться до нее, хотя больше всего хотел взять Кали на руки и уложить в постель. — Ступайте к себе в комнату, закройте дверь, а еще лучше заприте ее, потому что сегодня я за себя не ручаюсь.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — с едва заметной усмешкой проговорила Кали, а потом встала и не оглядываясь вышла из комнаты.

Тревис остался сидеть на диване. Он услышал, как закрылась дверь в спальне, а потом до него донеслось щелканье замка. Тревис проклял себя, что не успел воспользоваться случаем, хотя знал, что время работало против него. Он побрел к себе наверх, размышляя, стоит ли ему и дальше валять дурака. Не лучше ли уехать. Пусть она живет как затворница, если ей это нравится.