Сашенька

— Миссис Льюис, что произошло? В чем дело?

Стараясь не разреветься, Лала рассказала барону все. Он так и подпрыгнул в своем кресле. Лала заметила, что его руки немного дрожат, когда он вновь прикуривал сигару, не вынимая ее изо рта.

Он расспросил ее еще раз, со всеми подробностями. Только сам Цейтлин решал, когда их беседа будет носить дружеский характер, а когда — сугубо официальный. Уже не впервые Лала пожалела детей знатных господ, которые не умеют любить так, как большинство простых смертных.

Потом, собравшись с духом, гувернантка посмотрела на своего хозяина, и под пристальным взглядом этого худощавого красивого мужчины с усами и бородкой а- ля Эдуард VII она поняла: если кто и сможет вернуть Сашеньку домой, так это барон.

***

— Миссис Льюис, прошу вас, перестаньте плакать, — протягивая ей шелковый носовой платок, сказал барон Цейтлин, владелец Бакинско- Санкт- Петербургского Англо- Российского нефтяного банка. Сохранять хладнокровие в критических обстоятельствах было для него не только жизненным принципом, не только отличительной чертой воспитанного человека, но искусством, почти религией. — Слезами горю не поможешь. Присядьте. Успокойтесь.

Цейтлин увидел, что Лала глубоко вздохнула, коснулась волос, расправила платье, села, сцепив руки и явно пытаясь прийти в себя.

— Вы кому- нибудь еще об этом говорили?

— Нет, — ответила Лала, чье лицо сердечком с хрустальными слезами на глазах показалось Цейтлину необычайно привлекательным. Только ее высокий голос немного портил общее впечатление. — Но Пантелеймон знает.

Цейтлин обошел стол, сел и дернул бархатный шнур звонка. Явилась горничная, расторопная крестьянская девушка с характерным для выходцев из Малороссии курносым носиком.

— Люда, вели Пантелеймону помыть автомобиль, — приказал Цейтлин.

— Слушаюсь, барин, — ответила она с легким поклоном и удалилась: простой деревенский люд по- прежнему кланяется своим хозяевам, подумалось Цейтлину, а городская челядь только знай себе посмеивается.

5

В «Крестах», в жандармском «доме предварительного заключения», томилась ожиданием Сашенька. Она по- прежнему была в своей собольей шубке и муфте из чернобурки, но ее форменное институтское платье все покрылось жирными пятнами от копоти и жандармских прикосновений. Ее оставили ждать вызова на допрос в помещении с бетонным полом и фанерными перегородками. Тысячи ног отполировали проход от двери к лавкам и затем к конторке, которая слегка прогнулась в тех местах, где заключенные опирались на локти, когда на них заводили дело. Сашенька была не одна — здесь же ждали своей очереди карманники, «медвежатники», убийцы, революционеры. Сидящие рядом женщины зачаровали Сашеньку, особенно ближайшая — жирная, похожая на моржиху, с грубой потемневшей кожей, пропахшая самогоном, одетая в солдатскую шинель, под которой оказалась балетная пачка.

— Сучка, тебе чего? — огрызнулась та. — Что уставилась?

Сашенька не на шутку перепугалась, что это чудовище сейчас набросится на нее. Но та лишь придвинулась к ней вплотную.

Мимо проехал «роллс- ройс» с цепями на колесах и гербом дома Романовых на дверях. Саган знал, что машина принадлежит великому князю Сергею, который, видимо, направлялся домой с любовницей- балериной, ложе которой он делил со своим кузеном великим князем Андреем.

Со стороны Синего моста на Мойке раздались крики, звуки ударов и хруст снега под ногами и падающими телами. Какие- то моряки из Кронштадта дрались с солдатами — синие атаковали хаки.

Когда Саган уже занес одну ногу на приступку, к клубу с грохотом подкатил лимузин «бенц». Из кабины выпрыгнул шофер в форме и распахнул обитую кожей дверь. Из недр машины показалась бледная как смерть фигура в шубе. Мануйлов- Манасевич, шпион, журналист, военный делец, друг Распутина, еврей и ставленник председателя Совета министров, толкнув Сагана, поспешил в яхт- клуб Его Императорского Величества. Внутри лимузина Саган заметил нечто мятое, алое, атласное и норковую горжетку на бледном горле. Запах пота и сигаретного дыма вызвал у ротмистра отвращение. Он залез в сани.

— Вот до чего опустился император, — сказал он Иванову. — Жиды- шпионы и влиятельные барыги. Каждый день скандал!

— Но- о! — крикнул извозчик, едва не задев нос Сагана кнутом. Сани тронулись.

Саган откинулся назад и смотрел на проплывающие мимо огни города Петра Великого. От выпитого коньяка по телу разлилось приятное тепло. Здесь была вся его жизнь — в столице величайшей империи, которой правили глупейшие люди, в пылу самой ужасной мировой войны, с какой только сталкивалось человечество. Саган убеждал себя, что государю повезло, раз он и его коллеги до сих пор не утратили веру в императора, не оспаривали его право на трон; ему повезло, что они такие бдительные; повезло, что они не останавливаются ни перед чем, чтобы спасти дурака- царя и его жену- истеричку, не принимая во внимание то, с кем они водят дружбу…

— Хотите знать, о чем я, барин, думаю? — спросил извозчик, сидя сбоку от своих пассажиров; его бородавчатый нос освещался висящим над санями фонарем. — Овес опять подорожал! Еще одно подорожание, и нам не на что будет кормить лошадей. Было время, я хорошо помню, когда овес стоил всего…

Овес, овес, овес… У чертовых извозчиков одна песня. Саган глубоко вздохнул, от кокаина кровь запульсировала в висках подобно быстрому горному ключу.

7

-Куда ты собираешься сегодня вечером? — поинтересовался Цейтлин у супруги.

— Еще не знаю, — мечтательно вздохнула Ариадна Абрамовна. Она полулежала на диване в своем свежевыкрашенном будуаре, в одних чулках и нижней юбке, зажмурившись, пока горничная щипцами завивала ей волосы. У Ариадны был низкий хриплый голос, к тому же она говорила очень быстро, и от этого казалось, что она не совсем трезва. — Хочешь поехать вместе?

— Дорогая, это очень важно.

— Ну, возможно, загляну на коктейль к баронессе Розен, потом поужинаю в «Дононе», потанцую в «Аквариуме»: мне там нравится — ты видел тех красивых рыб на стенах? Потом… еще не решила. Эй, Нюня, давай примерим, я хочу быть сегодня в парче.

Две горничные вышли из гардеробной: Нюня несла шкатулку с драгоценностями, а вторая — целый ворох платьев.

— Перестань, Ариадна. Мне необходимо знать, куда ты собираешься, — отрезал Цейтлин.

Ариадна резко села.

— В чем дело? Ты выглядишь расстроенным. Крах на фондовой бирже или… — она, блеснув белоснежными зубами, одарила его нежной улыбкой, — ты учишься ревновать? Никогда не поздно. Девушки любят, когда их холят и лелеют.

Цейтлин вздохнул. Их брак свелся к подобному обмену любезностями, после чего оба окунались, каждый по отдельности, в ночную жизнь Петрограда, хотя по- прежнему посещали балы и официальные приемы вместе. Барон взглянул на неубранную постель, где его супруга так долго отсыпалась днем, взглянул на платья из батиста, шифона, шелка, на флаконы с духами и снадобьями, на дымящуюся сигарету, на целебные кристаллы и другие прихоти, на всю эту роскошь, но дольше всего он задержал свой взгляд на самой Ариадне: на ее белоснежной коже, широких плечах, фиалковых глазах. Она все еще была красавицей, даже несмотря на то, что ее глаза налились кровью, а на висках выступили вены.