Страница 82 из 151
— Где мне потом искать вас?
— Я буду в Эшере. Надеюсь успеть на поезд в 9.55.
— Но ведь мы еще увидимся до ужина? — забеспокоился я, увидев, что Раффлс собрался уходить. — Я не готов! Я все испорчу!
— Вы справитесь, Банни, — повторил он. — А вот я действительно все испорчу, если не потороплюсь. Мне еще надо в десять мест успеть. Дома вы меня не застанете. Почему бы вам не приехать в Эшер последним поездом? Давайте, заодно расскажете, как все прошло! Я предупрежу старика Дебенхэма, чтобы он ждал нас обоих и приготовил комнаты. Черт возьми, это меньшее, что он может сделать для нас, если получит свою картину.
— Если! — простонал я.
Раффлс кивнул мне и ушел, оставив меня в жалком состоянии: ноги дрожали от волнения, а сердце колотилось от страха, как у актера перед выходом на сцену.
В конце концов, от меня требовалось лишь сыграть свою роль. Если Раффлс не подведет, — а он никогда не подводил, — если осторожный, бесшумный Раффлс не окажется неловким и неумелым, мне надо будет только «улыбаться, улыбаться — и быть мерзавцем». Я полдня входил в образ: учился улыбаться, репетировал реплики в воображаемом разговоре, придумывал истории. Я даже пролистал книгу о Квинсленде в клубе. Наконец настал вечер, и в 7.45 я кланялся пожилому лысому мужчине с маленькой головой и покатым лбом.
— Так вы друг мистера Раффлса? — спросил он, довольно бесцеремонно рассматривая меня своими маленькими светлыми глазками. — Виделись с ним? Он должен был прийти раньше, кое-что мне показать, но так и не пришел.
Не пришла и телеграмма. Начало для меня не самое удачное. Я с готовностью сказал, что не видел Раффлса с часу дня, — это была чистая правда. В этот момент в дверь постучали: наконец-то подоспела телеграмма. Прочитав ее, австралиец протянул листок мне.
— Вынужден уехать из города! — проворчал он. — Неожиданная болезнь близкого родственника! Какие еще родственники?
Я не сразу нашелся и чуть все не испортил; но потом ответил, что не знаком с его семьей, и снова почувствовал прилив уверенности оттого, что сказал правду.
— А я думал, вы закадычные приятели, — произнес он, и мне почудилось, что в его взгляде мелькнуло недоверие.
— Только в городе, — объяснил я. — Я никогда не был у него в имении.
— Ну что ж, ничего не попишешь. Не понимаю, почему нельзя было сначала поужинать, а потом ехать. Покажите мне родственника, будь он хоть сто раз при смерти, к которому я помчусь, не поев. По-моему, тут дела амурные. Ладно, будем есть без него, а он пусть покупает кота в мешке. Будьте любезны, позвоните вон в тот колокольчик. Полагаю, вы знаете, зачем он ко мне приходил? Жаль, что мы с ним больше не увидимся. Славный малый этот Раффлс, сразу мне приглянулся. Циник. Люблю циников. Сам такой. Черт бы побрал его матушку или тетушку, надеюсь, она скоро откинет копыта.
Я привожу подряд эти разрозненные реплики, хотя в тот момент они явно перемежались с моими. Так мы разговаривали, пока не подали ужин, и я составил мнение о моем собеседнике, которое подтверждалось с каждым его последующим высказыванием. Слушая его, я избавился от чувства вины перед человеком, чьим гостеприимством я предательски воспользовался. Это был тот самый тип Глупого Циника, цель жизни которого — язвительные замечания в адрес всех и вся, а также пошлые насмешки и высокомерное презрение. Ему, человеку без воспитания и образования, просто повезло (по его собственному признанию), когда выросли цены на землю. Сколько же в нем было коварства и злобы! Он чуть не подавился, смеясь над своими менее удачливыми конкурентами. Я и сейчас не раскаиваюсь в том, что помог надуть достопочтенного Дж.-М. Крэггса, члена Законодательного совета.
Но я никогда не забуду, как внутренне терзался в тот вечер, одним ухом слушая собеседника, а другим ловя малейший шорох за стеной. Один раз я услышал Раффлса: хотя комнаты разделяли не старомодные распашные двери, а одинарная, к тому же закрытая и задрапированная портьерами, я бы мог поклясться, что один раз до меня донесся какой-то шум. Я пролил вино и громко рассмеялся в ответ на очередную сальную шутку австралийца. Больше я ничего не слышал, как ни напрягал уши. И вот, когда официант наконец удалился, Крэггс, к моему ужасу, вскочил и, не говоря ни слова, побежал в спальню. Я сидел не двигаясь, будто окаменел.
— Мне показалось, дверь стукнула, — вернувшись, сказал он. — Должно быть, почудилось… воображение, знаете ли… прямо испугался. Раффлс говорил вам, какие бесценные сокровища я храню?
Картина. Он все-таки вспомнил о ней. До сих пор мне удавалось отвлекать его расспросами о Квинсленде и о том, как он нажил состояние. Я попытался вернуться к прежней теме, но безуспешно. Тогда я сказал, что Раффлс вскользь упомянул о его приобретении, и тут Крэггса понесло. Как это часто бывает, после плотного обеда он разоткровенничался и оседлал любимого конька. Я взглянул на часы: было всего без четверти десять.
Правила приличия не позволяли мне уйти так рано. И вот я сидел (мы все еще пили портвейн) и слушал рассказ о том, что вдохновило моего собеседника приобрести этого, как он выражался, «настоящего, подлинного, чистопробного, беспримесного, стопроцентного Старого Мастера»; таким способом он хотел «обскакать» коллегу-парламентария, питавшего страсть к живописи. Не стану даже пересказывать его монолог, это было бы слишком утомительно. Главное, все кончилось приглашением, которого я так боялся весь вечер.
— Вы должны взглянуть на нее. В соседней комнате. Пойдемте.
— Разве она не упакована? — торопливо спросил я.
— Под замком, только и всего.
— Прошу вас, не стоит беспокоиться, — настаивал я.
— Какое, к черту, беспокойство? Идемте же.
Тут я понял, что, упорствуя, могу навлечь на себя подозрения, когда обнаружится пропажа. Поэтому я покорно проследовал за ним в спальню и сначала осмотрел железный футляр, стоявший в углу: Крэггс был безмерно горд этим незамысловатым на вид приспособлением и, казалось, мог часами распространяться о достоинствах замка «Чаббс». Наконец, после бесконечных вступлений, он вставил ключ, раздался щелчок, и я замер.
— Господи Исусе! — вскричал я. Картина была на месте, среди карт!
— Впечатляет, а? — произнес Крэгсс, достав и развернув полотно, чтобы мне было лучше видно. — Вот это вещь! И не подумаешь, что ей двести тридцать лет. А ведь так и есть! Ну и лицо будет у старика Джонсона, когда он ее увидит! Пусть больше не хвалится своими картинами. Да она одна стоит всех картин в колонии Квинсленд, вместе взятых. Ей цена — пятьдесят тысяч фунтов, не меньше, мальчик мой, а я купил за пять!
Он дружески ткнул меня в бок и был явно настроен откровенничать и дальше, но, взглянув на меня, сдержался.
— Если вас так проняло, — усмехнулся он, потирая руки, — то что будет со стариком Джонсоном? Чтоб он повесился на крюке для картины!
Не помню, что я ответил. Сначала я молчал, приходя в себя от потрясения, потом уже по другой причине. Меня одолевали противоречивые мысли. Раффлс потерпел поражение! Сам Раффлс! Быть может, мне повезет? Или уже поздно? Неужели ничего нельзя сделать?
— До встречи, — сказал он, бросив последний взгляд на полотно, прежде чем свернуть его, — до встречи в Брисбене.
Представьте себе, что я испытал, когда он закрыл футляр!
— Это последний раз, — он положил ключ в карман, — на корабле она отправится прямиком в сейф.
Последний раз! Если бы я мог сделать так, чтобы он отправился в Австралию лишь с законным содержимым своего драгоценного футляра! Если бы мне удалось то, что не удалось Раффлсу!
Мы вернулись в гостиную. Понятия не имею, как долго он говорил и о чем. На смену портвейну пришел виски с содовой. Я едва пригубил, зато Крэггс выпил изрядно, и, когда я оставил его около одиннадцати, он плохо соображал. Последний поезд до Эшера отходил с Ватерлоо в 11.50.
Я взял кэб и помчался домой. Тринадцать минут спустя я уже снова был в отеле. Я поднялся по лестнице. Коридор был пуст; я помедлил секунду, прислушиваясь к храпу в гостиной, а потом тихо открыл дверь ключом, который предусмотрительно позаимствовал у хозяина.