Страница 66 из 79
Он отвернулся от окна и посмотрел с любопытным блеском в черных глазах (если мне не померещилось).
— А я стану выше Алана?
— Может быть.
— И даже выше тебя?
— Если повезет.
— Грустно будет, когда мы с Аланом станем совсем большими,— сказал Ник.— И у тебя будет артрит.
— Ну и ну, говоришь прямо как взрослый.
— Когда ты состаришься, мы будем защищать тебя от демонов,— добавил он.— Если только ты перестанешь готовить брокколи.
У меня есть теория, согласно которой Ник научился острить, чтобы Алан не улыбался так при каждом его слове. Ник не любит, когда вокруг него устраивают суматоху.
— Мечтать не вредно,— ответил я. Он снова стал смотреть на проезжающие машины и по привычке надолго замолчал.
Алан хотел, чтобы Ник отпраздновал день рождения в каком-нибудь походе, без Оливии.
Он разработал для нас парную экспедицию в горы. Кажется, Ник даже был рад собрать вещи, палатку и снаряжение. А в дороге как будто скис.
— Опасно было оставлять Алана,— произнес он через полчаса пути. Я даже ушам не поверил: обычно он ждет, пока кто-то другой начнет разговор, и только тогда ворчит что-нибудь в ответ.
— Слушай, я же обещал, что с ним все будет хорошо, так? Он там в полной безопасности вместе с твоей мамой. Давай пока веселиться вдвоем, ладно?
— Алан не любит оставаться один,— произнес Ник, не отрываясь от окна.
— Ты о чем, Никки? Твой брат просто мечтает о том, чтобы его заперли на ночь в библиотеке.
Я сказал это со всем возможным терпением, и Ник не стал со мной спорить. Мне показалось, он просто нервничает, как обычно бывает с ним по утрам и в присутствии незнакомцев.
По прибытии в лагерь нам надо было представиться остальным отцам с сыновьями. Ник был отталкивающе холоден, и на миг я был готов заступиться за людей, зная, какую неприязнь вызывает в них это чудовищное дитя.
— Меня зовут Дэниел Райвз,— сказал я и пихнул Ника локтем,— а это Ник.
Он угрюмо покосился на меня— пришлось пихнуть его еще раз, чтобы поздоровался. Потом мы пошли ставить палатку.
Карабкаться в горы на следующий день оказалось гораздо легче. Ник быстро входит во вкус всего, что связано с тренировками и испытаниями. Я стоял рядом с человеком по имени Джейсон и смотрел, как наши дети спускаются по тропе. Мы немного разговорились на тему установки палаток, и Джейсон сказал, что его сын испугался овец, которые ночью паслись на склоне.
— Твой-то как, ничего?— спросил он.
— Ника трудно напугать.
— А-а, вот как,— Джейсон вспыхнул, словно я как-то принизил его ребенка.— А я думаю— без обид,— что твоему сыну не помешает быть чуть эмоциональнее.
Я пригляделся к подножию горы. Пока другие ребята еще спускались, Ник уже стоял внизу и буравил взглядом инструктора, который пытался помочь ему снять страховку.
— Похоже, мой сын твоего обошел.
Не очень умно было так говорить. Когда-то и я был свойским парнем вроде Дженсона, но со временем все труднее казаться нормальным. В отличие от Алана, я не учился с самого детства вести двойную жизнь. Отец— это тот, у кого всегда есть о ком подумать кроме себя.
Говорят, что жена— плоть от плоти твоей, но Оливия ухитрилась порвать со мной без намека на боль, не говоря о послеоперационных муках. Зато дети в таких случаях всегда страдают. И если мои дети чокнутые, то и я готов чокнуться с ними. Нормальность для нас уже не вариант.
В ту ночь Ник улизнул с посиделок у костра, пока я полез за зефиром для жарки на шампурах. Я нашел его на краю пропасти— он глядел вниз, на провалы и тени, которые при свете дня превращаются в зеленую долину.
— Эй, Никки!— окликнул я, но не стал протягивать руку— это было бы опасно, учитывая, как он шарахается при малейшем прикосновении.— Уходи с обрыва!
— Дурацкая была затея,— произнес Ник.— Тут кругом одни дураки.
— Ты просто плохо их знаешь.
— И знать не хочу,— отозвался он, белолицый, как кость, бледный, как призрак с блестящими черными глазами. На меня будто смотрел маленький дикий гоблин, а потом лунный свет лег иначе на его лицо, и я увидел получудовище, полумага, которого ненавидел, чуждого всему человеческому, как тьма порождений кошмаров.
— Алану это не понравилось бы,— сказал Ник.— Он хотел бы, чтобы мы поехали домой.
— Правда?— спросил я и протянул руку— поймать Ника, если он потеряет равновесие.— Ну что ж. Значит, нам пора собираться. Зачем расстраивать твоего брата?
Ник помог мне упаковать вещи, и мы среди ночи поехали домой. Я думал, Ник заснет по дороге— он легко переносит поездки и всегда без труда засыпает в машине, когда мы бежим от колдунов. Это Алан всю ночь не спит— сидит бледный и напряженный в ожидании будущего. Всегда хочется взять его на руки и отнести в постель, как маленького.
На этот раз Ник не заснул. Он смотрел в окно и считал, сколько нам осталось проехать.
— Дурацкая машина,— сказал он, в конце концов.— Ведь можно же ехать быстрее!
— По закону— нельзя, Никки.
Ответом мне был угрюмый немигающий взгляд.
— И закон твой дурацкий.
Алан подбежал к окну, чуть только увидел машину,— его нож блеснул в свете фонаря. Мне пришлось отвлечься и сосредоточиться на простой задаче— как выключить двигатель. Сердце сжималось в груди при мысли о том, что мой сын сразу хватается за оружие, а уже потом смотрит, кто приехал.
— Что случилось?— спросил он, выбежав во двор.— Ты ушибся? Тебе не понравилось? Почему вы вернулись?
— Дурацкая была идея,— бросил Ник.— Ты придумал, значит, ты— дурак.
Алан застыл. Вид у него был оторопевший и немного обиженный, в то время как Ник впервые за два дня расслабился— до того он словно звенел, как натянутая струна. Я редко понимаю Ника лучше, чем Алан, но тут мне довелось увидеть, как он пытается выразить незнакомым языком неугодные ему чувства. Надо будет получше присматривать за ними обоими.
— Зато мы привезли целый мешок зефира,— сказал я Алану и обнял его, заходя в дом. — Будешь ворчать— не поделимся.
Потом мальчишки жарили зефир над тостером, который с тех пор безнадежно испортился, а Ник заснул прямо в кухне, на столе. Думаю, в конце концов, день рождения вышел неплохой.
Я поднялся наверх проведать Оливию— она уже спала— и сел записать это в дневник. Для чего— сам не знаю. Впрочем, я даже не помню, зачем начал его вести и почему продолжал.
Может, просто хотел запечатлеть своих ребят, как на фотографиях в альбоме, куда вклеивают записи о первых шагах и первый детский локон. Странно оставлять там первое слово Ника и первый Аланов пистолет, но летопись должна быть правдивой.
Я не знаю, что Алан будет считать правдой к тому времени, как это прочтет, и сможет ли Ник когда-нибудь осилить или понять то, что я пытаюсь сказать. Мне было важно вложить свои чувства, чтобы они, случись им открыть эту тетрадь, увидели ясно как день, что для меня значили.
Здесь не рассказ, который я задумывал, и не извинение, которое хотел принести, и не объяснение, с которым все стало бы на свои места. Однако кое-что мне стало совершенно ясно: все это я пишу обоим своим сыновьям».
Мэй замолчала. Под словами не было черты, какой Дэниел Райвз подытоживал предыдущие записи, но остальные страницы остались незаполненными.