Договор с демоном

Ник задумался.

— Нет.

— А людям иногда хочется, — сказала Мэй, усаживаясь на ту же кровать. — Поэтому лучше не ставь нас в неловкое положение, а то схлопочешь.

Ник рассмеялся.

— Учту.

Он откинулся на смятые простыни, сунул одну ладонь под голову, а другую положил на грудь.

— Мог бы взять меня за руку, — предложила Мэй. Она попыталась коснуться его руки, но он шарахнулся в сторону.

— Зачем? — вскипел Ник. — Вы же оба были в машине! Я четко сказал Джеми...

— Ты сказал Джеми, почему демоны не касаются людей, — заметила Мэй, — но если ты хочешь казаться человеком, то и веди себя по-человечески. Мы прикасаемся друг к другу, чтобы утешить, выразить любовь, страх, поддержку — да мало ли еще что. И если человек тебе небезразличен, заставь себя к нему притронуться. Хотя бы для видимости.

Ник ловко, как кот, перекатился на колени, и в один миг подмял ее под себя, придавил к подушке. Его голова нависла у Мэй над лицом.

— И что это дает? — прошептал он ей в ухо. — Я, помнится, тебя уже касался.

Мэй толкнула его в грудь и отвернулась, стараясь не замечать, что они при этом потерлись краем губ.

— Ты это сделал специально, — выдавила она, переключая внимание на обои, лишь бы не думать о Нике, который давил на нее всем телом. — А мы иногда касаемся друг друга без всякой цели, просто ради контакта.

Гнет и тепло вдруг исчезли. Мэй еще секунду полежала неподвижно, потом села и увидела Ника рядом, на прежнем месте. Он смотрел в потолок.

— Не нравится мне это, — процедил он сквозь зубы. — Слишком надуманно. Я касаюсь, когда хочу причинить боль. Не хватало еще кого-то... и чтобы меня кто-то...

— Ну-ну, — вмешалась Мэй. — Не обижу, не бойся. Раз ты у нас такой неженка...

Ник удивленно на нее покосился.

— Не надо брать меня на «слабо». Попахивает шантажом. Или прессингом.

Мэй усмехнулась, хотя весело ей не было. Она оглядела комнату — книжный стеллаж Алана, полировальный набор Ника на подоконнике, серый ковер, похожий на гигантскую проволочную щетку, — и спросила, какого черта она здесь делает. Толку от нее было — ноль, как ни крути.

— Я... — начал Ник и запнулся. — Иногда, когда меня трогают, я так не напрягаюсь. По крайней мере, с некоторыми.

Мэй опустила глаза, а Ник — даже с раной в груди он не выглядел таким напряженным — медленно поднял руку и положил на кровать рядом, сжав пальцы. Его взгляд по-прежнему буравил потолок.

— Не напрягаешься, потому что доверяешь? — предположила Мэй.

— Нет, — отрезал Ник, — Потому что им я позволил бы причинить себе боль.

Он случайно коснулся ее кончиками пальцев. Мэй еле сдержалась, чтобы не отдернуть руку — ее словно током ударило. Вместо этого она заставила себя сплести с Ником пальцы. Ее рука казалась смехотворно маленькой в его загрубевшей от меча ладони. Мэй слишком остро чувствовала их крохотное единение.

— Ну, и зачем мы это делаем? — продолжил Ник. — Какое человеческое чувство я должен был этим выразить?

— Привязанность, — сказала Мэй. — Чисто дружескую привязанность.

— Да неужто?

— Мне, по правде говоря, пришлось ее подделать. Но тебе ведь и нужна была подделка, так? Лучше сразу все проработать до мелочей.

Его волосы спутались. Мэй хотелось провести по ним свободной рукой, может даже покрутить в пальцах.

Дурацкий порыв. Ник точно не оценил бы. Он четко дал это понять.

Мэй села, поджав колени к груди, и засунула ноги в носках под валик из простыни между собой и Ником, стараясь не замечать, до чего он хорош, когда лежит вот так перед ней — подходи и бери.

Его кольцо нагрелось от тепла их сомкнутых ладоней.

— Помягче со мной, — пробормотал он.

— Разберемся.

Подумать только: еще утром она целовалась с его братом! Как в дурацкой мелодраме. Ну уж нет, розовых соплей она не допустит.

— Так что, — спросил Ник, — читать будем?

Мэй со вздохом посмотрела на тетрадь. Было проще взять руку демона, чем этот жуткий дневник.

И все-таки она его подняла, после чего осторожно, будто он мог взорваться, пристроила на коленях и начала перелистывать пожелтелые страницы до того места, где остановилась в прошлый раз.

«Пожалуйста, — мысленно взмолилась она перед автором, — перестаньте его ненавидеть».

Недрогнувшим голосом Мэй начала читать:

«Я должен был в определенный момент признать, что это безумие, и попытаться как-то спасти Алана. Ведь можно же было все обратить вспять.

Когда колдуны пришли в первый раз, нас спасло чудо. Наверное, они меня недооценили— я же был лишь простаком, который знать ничего не знал о магии. Какие у меня были шансы? Колдуны по сей день считают нас идиотами.

Оливия плакала рядом и выкрикивала заклинания. Алан бежал сзади, боялся, хотя не подавал виду, и тащил за собой черноглазую тварь, напевая ей песенку.

Двоих я сбил машиной, а потом сдал назад и переехал одного еще раз— убедиться, что он не погонится следом, что колдовской огонь и гроза развеются. Тогда я впервые в жизни покалечил человека. И это было только начало.

Мне казалось, я должен уберечь Оливию. Я не мог ее бросить в таком состоянии. Даже чужого человека не оставишь, когда ему больно, не говоря о любимой.

Приходилось все схватывать на лету, постоянно бегать и изворачиваться, да еще пытаться помочь Оливии в наихудших из всех мыслимых состояний. Я не мог показать ее специалистам, поскольку они конечно же не разобрали бы, где она бредит и где говорит правду в рассказах о магии. Они лечили бы ее от воспоминаний вместо навязчивых идей. Я даже на Ярмарку боялся с ней показаться— там ее быстро вычислили бы. Колдунью. Убийцу.

И я пожертвовал сыном ради нее. Тогда мне казалось, что это единственно правильный выход.

О существе я особенно не задумывался. Было ясно, что с ним что-то не так, хотя я не представлял, что из слов Оливии считать правдой, а что— бредом, а о ребенке она заговаривала в самые мрачные свои дни. И слова эти были самые мрачные. Я не хотел им верить. Я вечно приходил домой усталый и отчасти радовался, что это жуткое создание не плачет и не создает шума. Мне было противно на него смотреть, но, как я думал, из-за отца— Черного Артура и мучений, которые пришлось пережить Оливии. Я видел в нем только плод человека, которого ненавидел, и женщины, которую любил.

И все-таки позволил Алану с ним возиться— даже приказал, когда Оливия попыталась его убить. Сдал под опеку, заставил беречь, тем более что сыну это нравилось. Прости меня, Боже.

Только через год с лишним я понял, что натворил. Мы сражались с демоном, вселившимся в мертвое тело. Оливия швыряла в него заклятиями, а я бил кочергой. Мне пришлось чуть ли не размолотить его в куски, и когда я взглянул ему в лицо— пустое, уже тухлое, меня осенило: мой родной сын сейчас наверху укладывает такого же демона спать. Оливия тысячу раз мне твердила, кто он и что он. У нас не было никаких соображений, как спасти ее сына— сына, от которого ничего не осталось. Надежды кончились.

Ко мне в дом проникло зловреднейшее, опаснейшее существо, и при мысли об этом меня обуял панический, невыразимый ужас. Я предавал сына, отрицая грозившую ему смертельную опасность.

Чуть только ходячий труп на ковре, вернее, его останки, перестали шевелиться, я бросил их и побежал наверх. Алан все еще был в детской— перегнувшись через перила кроватки, пел колыбельную, которую пела ему на ночь мать. А в кроватке сидело чудовище, глухое к человеческим словам и чувствам. И почему я тогда не забрал Алана? Надо было увезти его прочь от Оливии и кошмарного существа в колыбели— плюнуть на все и спасать сына.

Мне было невыносимо расстаться с Оливией. Я убеждал себя, что буду осторожен, что буду следить за демоном, что найду способ изгнать его, что Алан еще слишком мал и не поймет меня, что для него это будет потрясением. Я твердил себе, что монстр хитер и не обидит того, кто о нем, беззащитном, заботится. Что ему невыгодно нападать на моего сына. Это демону-то, которые губят людей забавы ради!