Страница 65 из 105
— Ибо, — с обезоруживающей искренностью заметил тот, — здесь нет богачей, одетых в порфиру, и дела идут ни шатко ни валко.
— А какими конкретно делами вы занимаетесь? — поинтересовался Джон Карстайрс.
— О, завещательными распоряжениями, жилищными тяжбами — весь набор домашних и коммерческих дел. Но если быть искренним до конца, то большая часть времени уходит на преследование неисправных должников. Работа вообще-то не для джентльменов, как вам, наверное, известно.
Подтвердив кивком головы, что да, известно, Джон Карстайрс вышел на улицу, где за это время сгустился туман, окутавший угол Кэрситор-стрит и Чэнсеки-лейн. В окнах адвокатских контор и магазинов канцелярских принадлежностей начали загораться бледные огни. В десяти футах над ним за шторами на мгновение мелькнуло и тут же исчезло встревоженное лицо молодой женщины, громко зазвенели бидоны — их как раз вывозили из расположенной поблизости молочной. Джон Карстайрс натянул шарф на подбородок, наглухо застегнул пальто и двинулся в сторону Уайтхолла, чтобы вновь оказаться в обществе достопочтенного мистера Кэднема. Он думал о молодой женщине, с которой в свое время поступил примерно так же, как мистер Фэрье по отношению к матери своего ребенка, и мысли эти хоть и пробудили поначалу сладкую ностальгию, приятными не были. Тем временем на Кэрситор-стрит, в кабинете мистера Деверю, день тянулся без новых происшествий. В какой-то момент адвокат, проведя полчаса за чтением журнала «Панч», вышел на улицу купить вощеных фитилей, ибо в доме свечу было нечем зажечь, как отсутствовал и клерк, которому следовало это поручить.
Глава 18
РОЗА
Много нужно вспомнить из забытого. И я помню многое из того, что следовало бы забыть.
Вчера вечером у меня возникло странное предчувствие, будто мой страж-опекун навестит меня. Так оно и получилось. Он вошел с перекинутым через руку пальто и сказал, что, если угодно, он готов показать мне свою псарню. Хотя к собакам я особого пристрастия не питаю — и уж во всяком случае не к таким, каких держит мой опекун, — да и компания его мне никакого удовольствия не доставляет, я охотно откликнулась на это предложение. Кажется, ему понравилось во всяком случае, он заметил, что это совершенно необычные собаки и я не пожалею, если соглашусь их посмотреть.
— Только не шумите, — велел он. — В доме мы должны хранить полное молчание.
Я пообещала рта не раскрывать.
Странная экскурсия! Сначала мы бесшумно спустились по лестнице в глубине дома, где через большое окно светила луна, обволакивая нас белым призрачным светом. Миновав общее помещение для прислуги, вышли к комнате, за дверью которой горела лампа.
— Это кладовка старины Рэнделла, — пояснил мой опекун. — Не удивлюсь, если он уснул прямо на стуле. — Не производя ни малейшего шума, он открыл дверь (старик крепко спал, положив голову на стол) и взял ключ от калитки, ведущей в сад.
Должна признаться, человек я на редкость пугливый — папа всегда дразнил меня боякой, — и если бы не опекун, на чью руку я опиралась, мне было бы очень страшно. А как тут не забояться — деревья угрожающе шелестят листьями на ветру, по небу бегут густые тучи, вокруг ни зги не видно. Спрашивать о том, где именно находится псарня, нужды не было — издалека слышался вой. Собаки содержатся в огромном бараке примерно в полумиле от дома. По мере нашего приближения — опекун по дороге прихватил валявшийся в прихожей фонарь — лай и рычание усиливались, и в доме вполне могли подумать, будто забрались воры.
Меня лично собаки ничуть не заинтересовали, показались просто крупными хищниками, похожими на волков, раньше я таких не видела — они напоминали одну из разновидностей мастифа. А вот опекун чрезвычайно оживился, то и дело просовывал руку в конуру — в темное время суток собаки сидели на цепи — и бросал им печенье.
Эти существа явно требуют большого внимания и забот, и я спросила у опекуна, кто ими занимается — мистер Рэнделл или слуги?
Опекун сказал, что слугам он в это вмешиваться — его слово — не разрешает.
Я дрожала от холода, и он забеспокоился. Не желаю ли я поверх своего надеть его пальто? Или, может, домой вернемся? Получив утвердительный ответ, он запер псарню, выключил фонарь — собаки притихли и молча смотрели ему вслед — и двинулся через погруженную в темноту лужайку. Рядом с бараком я заметила высокий колючий кустарник правильной квадратной формы, посредине находилась деревянная калитка, которую и при дневном-то свете различить, наверное, непросто.
— А это что такое? — поинтересовалась я, когда мы прошли через нее.
— Да так, ничего, — пожал он плечами. — Просто участок леса, я держу его закрытым.
Но мне показалось, там содержатся другие собаки, поскольку, клянусь, слышала шорохи и сопение, доносившиеся явно не из барака.
Мы вернулись в дом и прошли в кабинет, где все еще горел огонь (должна признаться, это немало меня порадовало), там мне предложили бокал вина. Было уже очень поздно — половина первого ночи, — но опекун явно хотел поговорить и для начала продемонстрировал мне пару шилоклювок под стеклом. Мне они показались славными птичками, непонятно только, почему они должны быть здесь, а не летать на воле, где-нибудь в районе Брейдон-Уотер. Но на эту тему я предпочла не высказываться.
Точно так же — хотя слова вертелись на кончике языка — я ничего не сказала про розу.
Сэр Чарлз выбрался из своей щели и, беззвучно пробежав по полу, вплотную приблизился к моим юбкам, что мне, надо сказать, совершенно не понравилось.
Мой опекун продолжал пристально смотреть на меня. Следуя его настояниям, я снова повернулась к стеклянным ящикам и на мгновение уловила в одном из них его отражение. Такое выражение бывало у папы, когда он рисовал, только куда более открытое.
— Сэр, — заговорила я спустя примерно полчаса, — мне все же очень хотелось бы написать письмо, о котором у нас шла речь.
— Что за письмо? — сделал он вид, что не помнит.
— Письмо адвокату моего мужа.
— А зачем он вам понадобился? — полюбопытствовал он без тени недовольства.
— Ну, мне много о чем надо у него спросить, — пролепетала я.
— Спросите у меня.
— Я бы предпочла спросить у него.
— Что ж, в таком случае пишите.
Вот и весь разговор. Опекун проводил меня в мои апартаменты и, не сказав ни слова, поклонился на прощание.
Мне подумалось, что я просто еще одна шилоклювка, которую мистер Даун поймал для него на предмет изучения на досуге.
А потом, утром, еще один цветок. Такая же белая роза на серебряном подносе. И опять ни малейшего намека на то, кто бы мог ее послать.
Тем не менее кое-какие источники для получения сведений у меня были.
Когда Эстер принесла мне обед и, прежде чем снять тарелки с подноса, поставила на стол розу, я спросила:
— А что, вчера в дом цветы доставляли?
— Ну как же, мэм, сам хозяин привез из Линна.
— И что за цветы?
— Розы, мэм. — Эстер оторвалась от подноса и посмотрела на меня. — Из оранжереи, живые-то в такую погоду где найдешь?
Ясно. Или, вернее, совсем не ясно.
У нас с Эстер теперь нет секретов друг от друга. Вообще-то разговариваем мы всего минут десять в день, когда она приносит обед и уносит использованную посуду. Я сижу на стуле, а она шустро занимается своим делом. Я очень ценю это время. Теперь я могу с уверенностью утверждать об Эстер следующее.
Ей двадцать один год.
Она зарабатывает двенадцать фунтов в год.
Она никогда не пересекала границ графства Норфолк.
У нее есть мать и четверо братьев и сестер. Все живут в Фейкенхеме.
Она читала Библию, «Книгу Фокса про мучеников и Марию Монк». [31]И это почти все.
Честно говоря, ее речь нередко сбивает меня с толку. Она говорит «маня», имея в виду маму, «осик» — про ослика, «затря» вместо завтра. Она рассказывала о своем приятеле — по ее словам, он когда-нибудь напишет и «пришлет за ней».
31
Нашумевший (и чрезвычайно популярный) антикатолический памфлет, первое, анонимное, издание которого увидело свет в 1836 г.