Страница 54 из 105
Возможно, широкая публика имеет несколько искаженное представление о якобы комфортных условиях, в которых работают молодые люди — сотрудники торгового управления. Она, наверное, воображает залы с высокими потолками, мягкие ковры, потрескивающие в камине дрова, обслугу в униформе, снующую взад-вперед по коридорам, покуда благородные господа, восседающие во внутренних покоях, сосредоточенно решают дела государственной важности. Если большинство действительно думает так, то искренне заблуждается. И дабы внести необходимые поправки в сложившийся образ, следует отметить, что кабинет, который Джон Карстайрс делил со своим коллегой, досточтимым мистером Кэднемом, имел площадь двенадцать квадратных футов, два лакированных письменных стола, книжный шкаф необъятных размеров и отгороженный закуток, где сидел весь перепачканный чернилами клерк. По прибытии мистера Карстайрса огонь в камине уже не горел, бумаги были в беспорядке разбросаны по столу. Первое, что он сделал, — повесил шляпу на вешалку и угрюмо осведомился, где это черти носят мальчишку, разносящего кофе.
— Как раз за кофе я его и послал, — откликнулся досточтимый мистер Кэднем — щеголевато одетый мужчина лет двадцати шести. — Давно уже, но сейчас таких бездельников на работу нанимают, ничего поручить нельзя.
Сердито пробормотав что-то в знак согласия, мистер Карстайрс уселся за стол, обнаружив на нем, от чего настроение у него испортилось окончательно, письмо от заместителя начальника управления мистера Баундерби, из которого следовало, что в двенадцать у него в кабинете состоится совещание.
— Проклятие! Теперь еще это совещание у Баундерби! Что ему, черт возьми, понадобилось?
Досточтимый мистер Кэднем оторвался от изучения спортивной газеты, поднял голову и то ли со страхом, то ли с апатией произнес:
— Понятия не имею. Но не далее как полчаса назад он тебя разыскивал. Вид у него, я бы сказал, был весьма воинственный.
— Гм… Ну и как ты ему объяснил, где я?
— Сказал, что, если не ошибаюсь, у тебя свидание с графом N. — И мистер Кэднем назвал имя вельможи, который пользовался весьма высокой репутацией в кабинетах торгового управления и о котором, как всем было известно, мистер Баундерби отзывался с неизменным почтением.
— Что ж, Кэднем, спасибо, ты настоящий товарищ. Где же этот бездельник с кофе?
Как видно из разговора, Джон Карстайрс сам устанавливал себе рабочее расписание, ему льстило уважение коллег и в случае необходимости он мог вести любые сражения с начальством. Нынешнее утро или, вернее, то, что от него осталось, принесло в этом смысле дополнительные доказательства его особого положения на службе. В полдень он уединился с мистером Баундерби, и если и не подтвердил напрямую версию о встрече с графом, то, во всяком случае, дал понять, что задержали его дела исключительной государственной важности. Какой-то благородный господин, проходя по коридору, приветствовал его самым дружеским образом, а другой — судя по виду, никак не ниже личного секретаря члена кабинета министров — спросил, собирается ли он нынче вечером почтить своим присутствием вечеринку в Мейфэр и будет ли там некая незамужняя дама. Все это весьма укрепило в Джоне Карстайрсе чувство тесной принадлежности миру, а равным образом сильно понизило силу переживаний, вызванных обвинением в слабоволии. Так что пообедал он в компании достопочтенного мистера Кэднема в одном из ресторанчиков Уайтхолла, пребывая в превосходном расположении духа.
— Знаешь, — сказал Кэднем, когда они вернулись к себе в кабинет, где уже сидел перепачканный чернилами клерк, — что-то устал я как собака. Вчера до двух часов у леди Джейн танцевали. Думаю, не помешает часок отдохнуть.
Эта была неизменная привычка достопочтенного мистера Кэднема: между тремя и четырьмя часами пополудни он тайком дремал.
— Хорошая мысль, Кэдди. И ни о чем не беспокойся. Сиди себе тут, а я схожу на заседание правления.
Джон Карстайрс все еще пребывал в приподнятом настроении, чему немало поспособствовали кусок мяса и полпинты шерри. К сожалению, вторая половина дня показала, что его радужный взгляд на будущее разделяется не всеми. Следуя обещанию, данному мистеру Кэднему, Джон Карстайрс и впрямь принял участие в заседании правления. Следует отметить, это было правление не всей палаты, а одного из ее подразделений, считавшегося бесспорной вотчиной мистера Баундерби, и он действительно распоряжался здесь единолично. У Джона Карстайрса имелись некоторые основания искать расположения членов этого собрания. Один высокопоставленный чиновник — не настолько, как мистер Баундерби, но все же — ожидал перевода в другой отдел, открывая тем самым желанную вакансию. Ибо, сколь бы ни дорожил Джон Карстайрс обществом досточтимого мистера Кэднема, а равно свободой поведения, на что начальство поглядывало сквозь пальцы, карьерный рост тоже не оставлял его равнодушным. И уж как минимум он хотел бы заполучить собственный кабинет, где и кофе принесут, стоит, так сказать, только пальцем шевельнуть, и не будет никаких мистеров Баундерби, интересующихся его местопребыванием. Соответственно в ходе заседания он проявлял особое почтение к вышеупомянутому господину и к присутствующему тут же графу, предупредительно передавал им бумаги и вообще вел себя с подчеркнутой скромностью.
А потом как раз и произошел один из тех несчастных случаев, которые не предотвратишь никакой предупредительностью и скромностью, — так бывает, когда вдруг услышишь о себе нечто, чего лучше бы не слышать. Вот как все случилось. Заседание правления окончилось, и Джон Карстайрс вместе с остальными вышел из комнаты, где оставались, собравшись в дальнем конце и о чем-то оживленно беседуя, мистер Баундерби, граф N и еще два-три джентльмена. Дойдя до середины лестницы, ведущей к его кабинету, Джон Карстайрс обнаружил, что оставил в зале заседаний некий документ, вернее, бумагу, которую ни в коем случае не должен был выпускать из рук. Поспешив назад, он открыл дверь как раз в тот момент, когда мистер Баундерби говорил графу N, что, как он считает, с этим делом мистер Карстайрс врядли справится и стоит поручить его… Какое дело и кому его лучше поручить, мистер Карстайрс не расслышал. Присутствующие не заметили его возвращения, и он решил исчезнуть до того, как это произойдет. Сбежав по лестнице с самой лучезарной, какую только смог из себя выдавить, улыбкой, принялся расспрашивать досточтимого мистера Кэднема о бале у леди Джейн, но не думаю, будто это и впрямь его занимало. Поначалу Джон Карстайрс пытался утешить себя тем, что подслушанный случайно разговор касался какой-то мелочи и расстраиваться не стоит, но вспомнив в точности слова мистера Баундерби, не оставлявшие никаких возможностей для недопонимания, расстроился окончательно. Настроение его сильно упало.
И тут как раз последовал новый удар под дых. Нанес его господин по имени Деннисон. Как говорилось, Джон Карстайрс — молодой человек, не лишенный политических амбиций. Как раз в это время он пристально следил за событиями в округе Саутуорк, чей представитель в парламенте недавно умер. Вот-вот должно было последовать постановление нижней палаты о довыборах. Покойный мистер Джонс был либералом, но те, кто понимает в толк в подобных делах, считали, будто сейчас настал момент, когда упавшее знамя может поднять консерватор и, присягнув на верность королеве, отечеству и конституции, покончить с либерализмом в Саутуорке, сбросив его прямиком в Темзу. И Джон Карстайрс пришел к выводу, что таким консерватором станет именно он, достигнув соответственно взаимопонимания с мистером Деннисоном, который, будучи адвокатом, являлся в то же время представителем партии консерваторов именно в этом избирательном округе. Мистер Деннисон — коротконогий, весьма неприятный на вид мужчина, говоривший с явным акцентом уроженца Ист-Энда и имевший привычку щелкать костяшками пальцев. При этом в кругах, где вращался и Джон Карстайрс, он считался безупречным барометром политической погоды в Саутуорке. Если мистер Деннисон говорил, что то-то и то-то сработает или нет, так оно и получалось. Пока мистер Джонс был жив, мистер Деннисон открыто — и безнадежно — пытался бороться с ним. Теперь, когда парламентария не стало, он ясно дал понять: любой его преемник либерал о такой свободе действий пусть даже не мечтает.