Страница 43 из 105
«Когда я состарюсь, — говаривал папа, — ты будешь замужем за каким-нибудь важным господином. Вы заживете в роскошном доме с лакеями в напудренных париках, гости будут приезжать в экипажах, и может быть, мне позволят присесть и выпить бокал кларета и посмотреть, как растут мои внуки».
Но теперь папы нет, как и важного господина, дома, гостей в экипажах и лакеев в париках, и кларет весь выпит.
Нынче утром приходит мистер Конолли. Его приводит ко мне дворецкий, остающийся ждать снаружи, пока все не кончится.
Уверена, что с мистером Конолли мы уже встречались. Но из памяти у меня выветрилось так много, что, как ни вороши те старые картинки, его лица не найти. Папа, мистер Хэнни, мистер Смит, папин издатель, приезжавший к нему в кебе, но мистера Конолли не видно. Это седовласый, вежливый, пожилой, тонконогий господин — из тех людей, что мне не нравятся. Он поглаживает мою руку и при разговоре испытующе смотрит мне в глаза.
Лучше бы мистер Конолли смотрел куда-нибудь еще. На дворецкого, остановившегося на пороге, на графин с водой, на чайные чашки (стакан мне не дают, хотя я много раз просила). На что угодно, только не на меня.
— Как самочувствие? — начинает мистер Конолли.
— Превосходное, сэр, — отвечаю я.
— Не возражаете, мадам, — продолжает он, — если я задам вам один-два вопроса?
— Попробую ответить, сэр.
Но отвечать мистеру Конолли я не собираюсь. Он все еще поглаживает мою руку и смотрит мне в глаза. И ведет себя неприлично.
— Как долго царствует нынешняя королева?
— Лет десять. Или сто. Уверена, что сама королева знает, если у кого имеются сомнения.
— Если бы я отправился из Лондона в Бристоль, через какие графства мне бы пришлось проехать?
— Знаете, сэр, я бы лично полетела на воздушном шаре. Говорят, это самый приятный способ передвижения.
Сейчас я чувствую себя увереннее, чем при прежних встречах с мистером Конолли, который еще некоторое время продолжает в том же духе. В конце концов он отводит глаза, убирает от меня свои мягкие руки и тонкие ножки и закрывает за собой дверь. Под колесами экипажа скоро начинает скрипеть гравий подъездной дорожки.
Я — Изабель Айрленд.
Мне двадцать семь лет.
Королева правит двадцать восемь лет.
Если бы я отправилась из Лондона в Бристоль, мне пришлось бы проехать через графства Беркшир, Оксфордшир и Глостершир.
Американская Конфедерация состоит из тринадцати южных штатов. [24]
Принц-консорт умер четыре года назад.
Как мое самочувствие? Увы, я чувствую себя совершенно одинокой.
Разговор с моим опекуном мистером Дикси.
— Вам есть чем занять себя, мадам? Может быть, что-нибудь нужно?
— Мне бы очень хотелось прочитать роман мисс Бронте «Агнес Грей», — сказала я, чтобы испытать его.
— По-моему, есть такой в библиотеке. Рэнделл принесет вам книгу. А если говорить не о чтении?
— О да, сэр. Мне очень не хватает людей.
На сей раз он промолчал. Книгу приносят вместе с ужином. Я набрасываюсь на нее с не меньшей жадностью, чем на еду.
Папа ненавидел праздность. Если он заставал меня в гостиной сидящей с ногами на диване, он говорил: «Пошли-ка, мисс, погуляем в саду, а еще лучше попроси меня принести из кабинета подставку (на ней папа обычно делал рисунки, перед тем как передать их граверу)». Поэтому я всегда стараюсь чем-нибудь себя занять. Я читаю книгу. Я штопаю одежду, когда в этом есть нужда. Я изучаю свою ситуацию. «Попадая в новое место, — говаривал папа, — всегда начинай с его инвентаризации». Это я и сделала. Итак…
В моем распоряжении две комнаты: одна — гостиная, другая — спальня.
Площадь гостиной — двадцать четыре на восемнадцать футов, спальни — четырнадцать на девять.
Диван — шесть футов в длину, два в ширину; письменный стол — четыре на три, обеденный — то же самое.
Завтрак мне приносят в восемь, обед — в час, ужин — в семь вечера.
Я читаю книгу. Я штопаю одежду. Я изучаю свою ситуацию.
Мы с папой часто говорили о мужчине, за которого мне предстоит выйти замуж.
«Это будет сельский архидьякон, — говорил папа, — и ты родишь десять детей, и будешь вести хозяйство, и готовить пудинги, и всячески преследовать ересь».
«Чушь, — возражала я, — это будет морской офицер с одной ногой и огромной подзорной трубой, который станет шокировать меня своим сквернословием; и видеть я его буду только раз в году, когда корабль станет на якорь…»
«Чушь, — в свою очередь, перебивал меня папа, — это будет профессор античной литературы в Оксфорде, и ты превратишься в синий чулок, и будешь устраивать торжественные вечера для студентов и поглядывать сверху вниз на дам, не читавших Гомера».
Думаю, папа шутил, так как боялся, что я его оставлю, и я шутила, потому что и сама боялась того же. «Увы, — говорил он, когда в церкви венчалась очередная пара, — вот вам и еще один старый джентльмен, отворачивающийся к стене и спрашивающий, куда, черт возьми, девались его шлепанцы».
«Старому джентльмену, — парировала я, — придется самому искать свои шлепанцы».
Все это было пять лет назад. И теперь всех тех, кого я любила, рядом нет, как нет такой силы на свете, которая могла бы их вернуть.
Я очень больна. Это мне твердят постоянно, и, боюсь, так оно и есть, поскольку забылось столько, что объяснить это можно только болезнью. Не то чтобы я не старалась думать, о нет, ничего похожего! Однажды я даже попыталась изложить на бумаге все, что случилось после папиной смерти, да только ничего не вышло. Ключевые моменты в памяти сохранились, это точно, только, казалось, никак не удается их ухватить и они рассеиваются в тумане, уходят в такие глубины, в какие мне никогда не проникнуть.
Вспоминаю, как папа умирал: тишину, повисшую в спальне над нами, и слугу, вбежавшего с рыданиями: «Он умер, мисс!» — и то, как я мчусь к доктору Коллинзу, который в этот момент завтракал.
Вспоминаю, как скользила по воде яхта, и лицо Генри рядом с собой — очень белое и угрюмое. И ленту на поясе — я, несмотря на все усилия, никак не могла ее развязать.
И — кажется, это было гораздо позже — женский голос, увещевающий довольно мирно: «А теперь надень шляпку». И себя, покорно ее надевающую, делающую шаг в темноту и садящуюся в кеб, который срывается с места и уносит меня неизвестно куда.
Потому что я умею быть послушной, очень послушной, когда захочу.
Ребенком я заболела скарлатиной — это было в Италии. Папа тоже занемог, и мы оба валялись на кроватях в соседних комнатах, выходящих окнами на море, с нашими лимонадами, и кажется, нам было очень легко друг с другом. А теперь я лежу на диване в комнате с видом на заросший сад, дома у мистера Дикси, и лечение мое состоит в следующем.
Утром и вечером мне приносят капли, которые надо глотать.
Мистер Конолли поглаживает меня по руке и спрашивает о самочувствии.
Дверь в мою комнату запирается из опасений, что я сделаю с собой что-нибудь нехорошее.
И я рада этому, поскольку не хочу причинять неудобств.
Ни себе, ни кому бы то ни было.
Что касается владений мистера Дикси, то, поскольку мне не дозволялось ходить по дому, представления о них у меня самые зыбкие. Может, тут десять комнат, а может, и сто — откуда мне знать? В то же время я так и вижу, как украдкой со свечой в руках брожу ночью по этажам, распахиваю двери, которые открывать не должно, и заглядываю тайком в помещения, куда мистер Дикси не хотел бы меня пускать. Конечно, это дурные мысли, очень дурные. Тем не менее они, непрошеные, пришли ко мне и застряли в голове, зато другие, которые я бы хотела удержать, испарились.
Но хотя поворачивать ключи и спускаться по лестнице мне не разрешено, есть глаза и уши, а кроме того, существуют вещи, о которых можно догадываться, не выходя из запертой комнаты. Например, согласно моим подсчетам, в доме живет девять человек.
24
В действительности — одиннадцати.