Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 56

«Коварный Хозяин, – пишет Эдуард Радзинскийв книге «Сталин. Жизнь и смерть», – восточный политик, первым правилом которого было не доверять никому, вся стратегия которого состояла в том, чтобы усыпить бдительность врага, вдруг оказался так доверчив к старому врагу и настолько был им усыплён, что не обращал ни малейшего внимания на постоянные предупреждения. Он абсолютно доверяет лгуну Гитлеру, который столько раз предавал, нарушал слово! Это возможно, если только речь идёт о другом человеке, но не о нашем герое! У него не тот характер. И он доказал это всей своей жизнью» (с. 482). В общем, совершенно справедливо подчёркивает Радзинский, «эта версия ( прим. автора: об идиотизме и доверчивости Сталина и Молотова) вызывает изумление» (там же). Радзинский лишь резюмировал с десяток характеристик Сталина, данных самыми различными людьми, которым пришлось иметь с ним дело. Все они говорили об одном и том же: никогда никому не верил; очень умный и хитрый (Геббельс говорил о «крестьянской хитрости»); прекрасная память на детали; весьма работоспособный; коварный; предельно жестокий; никаких сантиментов; очень своеобразное (и очень злое) чувство юмора; крайне злопамятный; самодур. Добавим, что стремление к безграничной власти во всё больших масштабах являлось, пожалуй, его единственной и, судя по всему, маниакальной страстью. В общем, сказки советских и многих западных историков о «доверчивости», «идиотизме» и даже «душевном параличе» Сталина меня абсолютно не убедили.

А потому единственное разумное объяснение этой сюрреалистической сцены – «Что будем делать?..» – заключается в том, что 21 июня первое серьёзное беспокойство Сталин ощутил лишь после известий о том, что о точном времени предстоящего нападения стало известно одновременно большому количеству представителей германской нации. Огромной важности тайна внезапно стала достоянием не девяти-десяти руководителей Рейха (как это было в конце 1940 года) и не двух-трёх десятков генералов Вермахта (что имело место ранней весной 1941 года): о точной дате и времени нападения вдруг в официальном порядке узнали тысячи немцев, среди которых неизбежно оказались антифашисты-предатели (прошу прощения за использование такого термина: он не подразумевает симпатии к нацистам, а лишь отражает статус борцов с фашизмом по отношению к тогдашнему государственному строю Германии и её законам).

Подобное было возможно лишь в ситуации, когда до вторжения оставались бы считаные часы. Этим, собственно, и объясняется появление перебежчиков (жуковский фельдфебель был не единственным), а также срочное донесение сотрудника германского посольства в Москве Кегеля (агент «ХВЦ»). Только в этот момент у Сталина появилось первое реальное сомнение в успехе покушения на Гитлера. В результате, заслушав информацию, вождь приказал Молотову вызвать германского посла Шуленбурга и попытаться (в отсутствие возможности у Деканозова свидеться с Риббентропом) прощупать того на предмет ситуации в Берлине. Как пишет Симон Себаг-Монтефиорев своей монографии «Stalin. The Сourt of the Red Tsar», «немецкий граф поспешил в Кремль» (с. 364). Встреча состоялась в 21.3021 июня. Вот что написал по этому поводу Монтефиоре: «Молотов спросил, почему Германия недовольна своим русским союзником? ( Прим. автора: а то он и так не знал!) И почему женщины и дети из немецкого посольства покидают Москву? «Не всеженщины, – ответил граф Шуленбург. – Моя жена всё ещё в городе». Как показалось Хильгеру, помощнику немецкого посла (тот самый агент НКВД, который, согласно И. Буничу, в ноябре 1940 года запоминал план гитлеровского кабинета), Вячеслав Молотов, словно смирившись,пожал плечамии отправился обратно к Сталину» (перевод с английского мой, там же). У. Ширер по поводу этой встречи написал следующее: «Прекрасным вечером 21 июня 1941 года, в 9 часов 30 минут... Молотов принял в своём кабинете в Кремле германского посла и вручил ему, по выражению Черчилля, свою «последнюю глупость». Упомянув о новых нарушениях границы немецкими самолётами, на что он дал указание советскому послу в Берлине обратить внимание Риббентропа, Молотов перешёл к другому вопросу, о чём Шуленбург в тот же вечер сообщил срочной телеграммой в Берлин. «Имеется ряд признаков, – говорил Молотов послу, – что германское правительство недовольно Советским правительством. Даже ходят слухи, что нависает угроза войны между Германией и Советским Союзом... Советское правительство оказалось не в состоянии понять причины недовольства правительства Германии (!)... Он был бы признателен, если бы я ему мог сказать, что привело к нынешнему состоянию германо-советских отношений ( прим. автора: очередное свидетельство того, что никаких официальных переговоров между СССР и Германией в этот момент не происходило). Я возразил, что не смогу ответить на его вопросы, поскольку не располагаю соответствующей информацией» («Взлёт и падение III рейха», с. 870). А то Молотов и так и не знал, «что привело к нынешнему состоянию»! Как будто референты не показывали ему американские газеты с немецким требованием: «отведите войска от границы»! Д. Мёрфи сообщил следующую пикантную подробность: оказывается, ещё 10 июня агент НКВД в гестапо В. Леман передал советской разведке доклад начальника РСХА (Имперского управления безопасности) Р. Гейдриха «...о диверсионной работе СССР, направленной против Германии и национал-социализма» («What Stalin knew. The Enigma of Barbarossa», с. 208). Этот документ, перечислявший претензии к СССР «по линии» шпионажа и диверсий, являлся одним из приложений к германской Ноте об объявлении войны, которую Риббентроп и Шуленбург вручили одновременно Деканозову в Берлине и Молотову в Москве ранним утром 22 июня. Таким образом, у Сталина с Молотовым было не меньше десяти днейна то, чтобы ознакомиться как минимум с частью претензий немцев к правительству СССР!

Резюме Черчилля и Ширера в отношении действий Молотова: «Ну не дурак ли?!» Но, как уже говорилось выше, я на месте Черчилля не стал бы торопиться и обвинять Молотова (и, разумеется, его начальника – Сталина) в идиотизме. Вождь и «каменная жопа» (кличка, данная Молотову В.И. Лениным) не были дураками. Они просто оказались слишком «по-крестьянски» хитрыми, и в конце концов доигрались, перехитрив самих себя. Всю ту чушь, которую нёс на встрече бывший советский премьер и которую добросовестно изложил в своём ночном послании наивный Шуленбург, обычно чрезвычайно надменный Молотов произнёс исключительно для «поддержки разговора». Основной задачей сталинского министра во время вечерней встречи – как и у его формального подчинённого Деканозова начиная с утра того же дня – было не заискивать перед нацистами и не протестовать против самолётов-нарушителей, а узнать хоть что-нибудь о том, что произошло (и произошло ли?!) с «бесноватым».

Но появившиеся у Сталина и его особо доверенных «товарищей по партии» первые признаки опасений по поводу удачного решения германской «кадровой проблемы» ещё не были столь серьёзными, чтобы разрешить уже не на шутку встревоженным военным осуществить нападение на Германию ( об обороне, думаю, пока даже и речи не шло). Мало ли, чего там талдычат пербежчики... В любой момент немецкие генералы получат (а, может, уже получили!) «стоп-приказ», и двигатели германских танков вновь зарычат – чтобы убраться обратно от границы до рассвета. Поэтому, заслушав проект директивы о приведении войск в состояние полной боевой готовности (думаю, что на самом деле Жуков и Тимошенко упрашивали Сталина разрешить войскам вскрыть «красные пакеты» и, перестав искушать судьбу, ударить по немцам первыми в ближайшие же часы), глава Советского правительства ответил: «Такую директиву сейчас давать преждевременно... Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений» («Воспоминания и размышления», с. 233). В общем, в данном случае адмирал Н.Г. Кузнецов, похоже, действительно допустил неточность: «полной боевой готовности» объявлять пока не разрешили – по крайней мере, не во всех частях и соединениях Красной Армии. Да и сам он получил указание Жукова и Тимошенко привести флоты в состояние высшей степени готовности – № 1 – лишь после 23.00 21 июня(это было им выполнено в 23.37). Подтверждает Кузнецов и то, что (в отличие от версии Жукова) после 23.00 Жуков и Тимошенко всё ещё работали над текстом «половинчатой» директивы: «Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной – на трёх листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии» («Накануне», с. 300). Любопытно, что «непосредственно флотов эта директива не касалась» (там же): то есть, морякам разрешили применять оружие без каких-либо ограничений. Любопытно отметить и следующее положение из директивы самого Н.Г. Кузнецова, переданное в 23.37 21 июня: «...Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю...» («Осаждённая Одесса», с. 14). Надо понимать, что до этого подобные рекогносцировки советского флота были вполне обычным явлением...