Страница 14 из 24
Блокадная повседневность поправляла любые патетические жесты и, разумеется, в трудную минуту вынуждены были пользоваться привилегиями даже люди, публично порицавшие их. Происходило это в разных, порой запутанных ситуациях, когда и не всегда ясно было, берут ли «свое» или «чужое». И все равно чувство стыда не исчезало. Б. Б. Кросс рассказывал, как, получая «привилегированный» паек за дежурство в МПВО, он испытывал неловкость перед своими товарищами. Делиться с ними он не мог, поскольку сам голодал, но ел картошку «в соседних аудиториях» [262].
Ф. А. Грязнов подрядился работать чтецом в госпитале, обнадеженный обещанием политрука покормить его в столовой. Чтение закончилось, политрук не появлялся. Медсестра, провожая, пожелала им всего доброго. Было неловко, но уйти он не мог. Предельно деликатно, «робко», ничего не требуя, но только лишь прося, пояснял: «Простите… обещано… кажется напоить нас чаем» [263]. Стыд здесь чувствуется в каждом слове – но что же делать, если нечего есть, и кого стесняться…
И. Меттер вспоминал, как после чтения лекции в райкоме комсомола его и еще одного писателя должны были пригласить на обед. Видимо, такие «обеды» были обычаем. Они являлись своеобразным приработком, которым пользовались не только лекторы, но и делегации шефов, выезжавшие с подарками на фронт, артисты да и многие другие «концертанты». Официально платой за их выступление был, собственно, паек, выдаваемый госучреждениями, но, как правило, их редко отпускали, не покормив. Бесспорно, понимали, что это «милостыня», но выбора в голодное время не было. В райкоме же произошла заминка и «чтецов» попросили прийти пообедать на следующий день, без всяких лекций. С этим пришлось смириться («так хочется жрать, что все равно»), но они ощутили жгучее чувство стыда: «…Это на редкость унизительно… Особенно неприятно было, что нас сразу повели на кухню, не разговаривали с нами, а накормили как дворников в праздник» [264]. Лекторы, правда, смутно представляли, как должно было к ним отнестись. Может быть чуть мягче, человечнее – но все таки не так цинично, как им показалось: «Хотелось бы, чтобы соблюдался какой-то декорум, вроде мы гости, вроде ничего не произошло» [265].
Конечно, не всем блокадникам удавалось придерживаться своих принципов. Сравним две записи в дневнике В. Ф. Черкизова, сделанные 14 октября 1941 г. и 29 января 1942 г. В октябре его нравственные правила еще не размыты голодом, он с брезгливостью описывает посетителей заводской столовой: «Старается есть побольше и что не сможет съесть, забрать с собой… Только и думают о еде. Впечатление такое, что никогда не ели. Как мелочны эти старые интеллигенты. Вся культурность у них отлетает, остается только животное чувство жратвы» [266]. Вторая запись даже не требует комментариев. Она – итог трехмесячной борьбы за выживание, когда, шаг за шагом, обязаны были «мельчить», идти на сделки, унижаться, умолять, и так каждый день «терять лицо»: «Стараюсь использовать все возможности, чтобы поесть побольше…Будешь скромничать и гордиться, соблюдая приличия – протянешь ноги. Не гнушаться попросить, а иногда быть нахальным – только так сохранишь свою жизнь» [267].
И. И. Жилинский, предельно откровенный и честный человек, видя, что прилавки магазина, к которому он был «прикреплен», пусты, должен был обманывать продавцов другого магазина, пытаясь «отоварить» талоны на нехлебные продукты [268]. В другой интеллигентной блокадной семье отец, директор школы, не хотел сдавать, хотя обязан был, «карточки» в стационар, где он лечился: надеялся, что этого не заметят. Его семье удалось приобрести 2 кг муки из отходов патоки: «Общий вывод – никуда… Надо ее сплавлять… Постепенно ее сбудем с рук (особенно, если встретятся люди, ранее с такой мукой дела не имевшие)» [269].
Даже отказываясь от хлеба, иногда надеялись, что им предложат еще раз – старый обычай проявлялся и здесь [270]. Приходилось и прямо просить о помощи. «Сегодня я выклянчила вторую тарелку супа», – пишет в дневнике 8 января 1942 г. Е. Мухина, и обратим внимание, в каких условиях ей пришлось на это пойти: «Положение наше с мамой очень тяжелое. До конца первой декады осталось два дня [271], а у нас в столовых ни на мою, ни на мамину карточку ничего больше не дают. Так что эти два дня должны питаться только той тарелкой супа, которая мне полагается» [272]. И там, где два голодных человека должны кормиться целый день лишь порцией этого белесоватого, «пустого» супа (Е. Мухина даже как-то сосчитала количество макарон в нем и занесла это в дневник) – и там она пишет, что стесняется «каждый день так клянчить» [273]. И не только потому, что это унизительно. Для Е. Мухиной, остро воспринимающей любую несправедливость, необходимость просить дополнительную порцию супа, видя, как истощены и другие школьники, можно счесть неприятным испытанием.
Такой же настрой мы обнаруживаем и у других блокадников. Е. Скрябина с раздражением писала о том, как, уговаривая и умоляя людей, она чувствовала себя «жалкой попрошайкой» [274]. «Это похоже на милостыню» – так оценивала подарки друзей А. П. Остроумова-Лебедева [275]. «Это и неприятно», – отмечал в дневнике В. Кулябко, попросивший официантку положить в стакан 4 ложки сахара [276]. Особо жгучий стыд испытывали, когда приходилось «подъедать» за другими. Сохранились воспоминания И. Т. Балашовой (Маликовой) о том, как дети питались в школьных столовых. Не все из них являлись истощенными и потому «предлагали доесть свою порцию голодающим» [277]. Делалось это на виду у каждого, спрятаться было некуда: «Ребята, кто не брезговал этими остатками, были известны всему классу» [278]. Возможно, для школьницы это самые горькие минуты: «Среди них была и я. От унижения, стыда лицо покрывалось пятнами» [279]. Но, скажем прямо, церемонились не все и не всегда проявлялась щепетильность. «…Были дети, у которых родители работали где-то в администрации… Говорили: „Кто хочет доесть?“Ну, все сразу: „Дай мне, дай мне“», – вспоминала Г. Н. Игнатова [280].
3
В различных «житейских» историях блокадного времени портрет «идеального» человека каждым дополнялся по-своему, порой единственным штрихом. Порядочный человек — это тот, кто делится последней тарелкой супа. Для М. Дурново, жены Д. Хармса, таковым являлся ее друг, философ Я. С. Друскин – поэтому и рукописи погибшего писателя она могла отдать только ему [281]. Порядочный человек возвращает найденные им продовольственные «карточки» их владельцам. Т. К. Вальтер и О. Р. Пето, повествуя о событиях одного из декабрьских дней 1941 г., с редкой дотошностью воссоздают ритуал возврата найденных ими вещей. История такова. Одного из упавших на улице людей отнесли на станцию «Скорой помощи», где он почти сразу умер. В карманах оказались деньги, паспорт, продуктовые «карточки» на всю семью: «По адресу в паспорте… отправляется санитарка. Через пару часов приводит жену умершего. Вручаются все ценности» [282].
262
Кросс Б. Б.Воспоминания о Вове. С. 46–47.
263
Грязнов Ф. А.Дневник. С. 170 (Запись 28 декабря 1941 г.).
264
Меттер И.Избранное. С. 112.
265
Там же.
266
Черкизов В. Ф.Дневник блокадного времени. С. 28 (Запись 14 октября 1941 г.).
267
Там же. С. 48 (Запись 29 января 1942 г.).
268
Жилинский И. И.Блокадный дневник // Вопросы истории. 1996. № 8. С. 10 (Запись 4 марта 1942 г.); см. также: То же // Там же. 1996. № 5–6. С. 24 (Запись 4 января 1942 г.).
269
Дневник Миши Тихомирова. С. 18 (Запись 30 декабря 1941 г.).
270
«Ксения… отливает половину в нашу чашку и предлагает мне. Как трудно сказать нет, но я все же выдавливаю из себя это слово, а сам стою и жду: вдруг предложит еще раз» ( Разумовский Л.Дети блокады. С. 26); ср. с воспоминаниями В. М. Лисовской: «Однажды, когда мы пришли, дядя Сева нарядил елку конфетами, мандаринами. Он нас спросил: „Девочки, есть хотите?“Я говорю: „Хотим“. А моя сестра толкнула меня в бок: „Ты что, как тебе не стыдно просить есть?“Мы стеснительные были» (Лисовская В. М.[Запись воспоминаний] // 900 блокадных дней. С. 157).
271
Продуктовые «карточки» выдавали на 10 дней.
272
Мухина Е.Дневник. 8 января 1942 г.: ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 73 об.
273
Там же.
274
Скрябина Е. А.Страницы жизни. М., 1994. С. 121 (Запись 15 сентября 1941 г.).
275
А. П. Остроумова-Лебедева – Л. Я. Курковской. 13 января 1942 г. // Труды Государственного музея истории СанктПетербурга. Вып. 5. С. 144.
276
Кулябко В.Блокадный дневник // Нева. 2004. № 2. С. 236 (Запись октября 1941 г.).
277
Воспоминания о блокаде Инны Тимофеевны Балашовой (Маликовой) // Испытание. С. 67.
278
Там же.
279
Там же.
280
Интервью с Г. Н. Игнатовой. С. 250.
281
Глоцер В.Марина Дурново. Мой муж Даниил Хармс. М., 2001. С. 125.
282
Вальтер Т. К., Пето О. Р.Одни сутки. Декабрь 1941 г.: ОР РНБ. Ф. 1273. Д. 52/1. Л. 20.