Страница 80 из 123
Молодой автор немедленно сообразил, что от него требуется. Уже на следующий день после открытия съезда Советов «Правда» опубликовала под рубрикой «Заметки делегата» статью Авдеенко, в которой он «обстоятельно рассказал, какими бурными аплодисментами встретил съезд появление в президиуме товарища Сталина». «Мехлису очень понравилась моя работа»,— вспоминает Авдеенко. А ещё через несколько дней Авдеенко выступил на съезде с речью «За что я аплодировал Сталину», которая заканчивалась словами: «„Когда у меня родится сын, когда он научится говорить, то первое слово, которое он произнесёт, будет — Сталин“.
В зале вспыхнула буря аплодисментов» [699].
Включение в текст любого публичного, печатного или устного выступления, безотносительно к его теме, восторженных упоминаний о Сталине стало обязательной нормой. В этом плане показателен следующий факт. Бухарину во время «партийного следствия» по его «делу» (когда он ещё находился на свободе) была предъявлена его записка бывшему «троцкисту» Сосновскому, в которой предлагалось вставить в статью последнего абзац о Сталине. Опровергая обвинение в том, что это предложение носило «специфически-маскировочный характер», Бухарин писал: «Я думал, что иначе умолчание о роли товарища Сталина будет среди всех сотрудников, да и во вне сочтено за какую-то полудемонстрацию: таковы были действительные нормы и сложившаяся практика, я менее всех был подходящим лицом, чтобы их ломать; наоборот, мне самому товарищи неоднократно вставляли соответствующие места, и я с этим соглашался» [700].
Неверно было бы объяснять славословия и фальсификаторские акции сталинистов только желанием угодить патологическому тщеславию Сталина. В бюрократически-термидорианской системе культ «первого лица» выполнял важную политическую функцию. «Изучая внимательно и шаг за шагом постепенное преобразование биографии Сталина, как и всей партии,— писал Троцкий,— испытываешь впечатление, будто присутствуешь при формировании мифа. Коллективная ложь приобретает силу естественного исторического процесса. Новая каста привилегированных выскочек нуждается в собственной психологии. Личные притязания Сталина только потому встречают поддержку и освещение в виде вымыслов, что они совпадают с притязанием правящей касты, которая нуждается в полубоге, как увенчании… В религии сталинизма Сталин занимает место бога со всеми его атрибутами» [701].
К этому можно добавить меткое наблюдение, принадлежащее Г. Федотову. Замечая, что «Сталин и есть „красный царь“, каким не был Ленин», Федотов прибавлял, что при его самодержавном правлении отсутствие монархических титулов «возмещается личной лестью, возведённой в государственную систему». В обилии торжественных эпитетов, придуманных для возвеличивания «одного из самых серых и ординарных людей, выдвинутых ленинской партией», следует различать то, что можно отнести за счёт личного опьянения и одурения властью, и то, что диктуется «государственными соображениями». Сталин «понимает, что, сворачивая с ленинской дороги, его власть нуждается в новой, личной санкции. Сталин должен быть величайшим гением, чтобы иметь право не считаться с догматами Маркса и заветами Ленина» [702].
Эти наблюдения дают ключ к пониманию того, почему, невзирая на критику «культа личности», после смерти Сталина в той или иной форме возрождался культ «первого лица». И экономически безграмотные реформаторские импровизации Хрущёва, и неприятие каких бы то ни было реформ Брежневым, и обманная «перестройка» Горбачёва, и курс на капиталистическую реставрацию Ельцина представляли собой насилие над историческими законами во имя узкокорыстных интересов «касты привилегированных выскочек» [703] и поэтому нуждались не только в социальной демагогии, но и в «личной санкции». Сервильное идолопоклонничество находило выражение в выпуске фильма «Наш Никита Сергеевич», в апологетической кампании по поводу «подвигов» Брежнева на «Малой земле», в подобострастных панегириках, расточаемых Ч. Айтматовым или М. Ульяновым в адрес Горбачёва, наконец, в выражениях преданности Ельцину со стороны «демократической интеллигенции», вплоть до создания Э. Рязановым подобострастного шоу о «семье президента».
В отличие от последующих лет, когда внимание угодников сосредоточивалось исключительно на фигуре «вождя», культовая атмосфера середины 30-х годов выражалась не только в «главном культе», но и в «малых культах» членов Политбюро и руководителей местных партийных организаций. Посильную лепту в создание этих культов вносило искусство. В живописи особенно повезло «первому маршалу» Ворошилову, чьи портреты были созданы многими известными художниками. В литературе, помимо Ворошилова, чьё имя прославлялось в множестве песен, занял своё место и Каганович. В 1936 году Андрей Платонов опубликовал рассказ «Бессмертие», центральной темой которого он избрал заботу «железного наркома» о подчинённых. Главное место в рассказе занимал ночной телефонный разговор между Кагановичем и начальником дальней станции «Красный перегон» Левиным.
«Левин велел уйти всем, закрыл дверь и снял трубку.— Я ДС Красный Перегон. Слушаю.
— А я Каганович. Здравствуйте, товарищ Левин. Вы почему так скоро подошли к аппарату? Когда вы успели одеться? Вы что, не спали?
— Нет, Лазарь Моисеевич, я только пошел спать.
— Пошли только! Люди ложатся спать вечером, а не утром. Слушайте, Эммануил Семенович, если вы искалечите себя в Перегоне, я взыщу, как за порчу тысячи паровозов. Я проверю, когда вы спите, но не делайте из меня вашу няньку…
Далёкий, густой и добрый голос умолк на время. Левин стоял безмолвный; он давно любил своего московского собеседника, но никогда никоим образом не мог высказать ему своё чувство непосредственно: все способы были бестактны и неделикатны.
— В Москве сейчас тоже, наверное, ночь, Лазарь Моисеевич,— тихо произнес Левин.— Там тоже не с утра люди спать ложатся.
Каганович понял и засмеялся… Левин сообщил, как работает станция. Нарком спросил, чем ему надо помочь. Левин не знал вначале, что сказать.
— Вы уже помогли мне, Лазарь Моисеевич. Я теперь передумаю сам себя заново…
— Меня зима тревожит, товарищ Левин,— медленно сказал Каганович.— Она ещё долго будет идти.
Левин вздрогнул. Интонация раздумья, человечности, тревоги истинной героической души была в этих словах, сказанных точно про себя. Левин выждал время и ответил:
— Ничего, Лазарь Моисеевич… Мы будем работать, зима пройдёт» [704].
По стране прокатывалась эпидемия переименования городов, улиц и т. д. не только в честь Сталина, но и в честь других центральных и местных «вождей». Популярность руководителя стала измеряться тем, сколько заводов, колхозов, институтов и т. д. названо его именем. Так, в Узбекистане имя первого секретаря республиканского ЦК Акмаля Икрамова было присвоено десяткам улиц, заводов, колхозов, школ, дворцу пионеров, главному стадиону республики и одному из городов, который стал именоваться Акмальабадом. Аналогичные культы были созданы на Украине, где газеты пестрели приветствиями и славословиями в адрес секретарей республиканского ЦК Косиора и Постышева, которые по числу переименованных в их честь объектов вполне могли сравняться с узбекским руководителем.
Сталинские ставленники на местах не только воспринимали как должное безудержную лесть, но и вступали в негласное соревнование по части насаждения собственных культов, не гнушаясь для этого любыми средствами. Когда в 1933 году Татарская АССР была награждена орденом Ленина, демонстранты носили с песнями по Казани портреты «первого бригадира Татарстана», как стали называть секретаря Татарского обкома Разумова; на республиканской сельскохозяйственной выставке красовались его портреты, изготовленные из различных злаков. В 1936 году секретарь Харьковского обкома Демченко приказал вывесить в дни первомайских праздников на фасадах учреждений и жилых домов свои многочисленные портреты, распорядившись отпечатать их на бумаге, предназначенной для школьных учебников.
Поощряя вплоть до наступления «большого террора» создание подобных «культов», Сталин с их помощью пестовал когорту перерожденцев, готовых не останавливаться ни перед чем ради сохранения и упрочения собственной власти, «славы» и привилегий. Впервые критика абсурдных форм, которые принимали культовые настроения на местах, прозвучала на февральско-мартовском пленуме ЦК (1937 год), давшем сигнал к расправе над партийными кадрами. Здесь, в частности, приводился типичный пример «трескотни», звучавшей на партийных конференциях в адрес местных «вождей». Один из выступавших на таганрогской партийной конференции назвал доклад секретаря горкома С. Х. Варданяна «поэмой пафоса социалистического строительства, поэмой величайших побед рабочих и трудящихся Таганрога. На фоне этих исторических побед ярко вырисовывается конкретное ленинское руководство нашего горкома и на фоне этом ещё ярче вырисовывается фигура Степана Христофоровича» [705].